устав проекта знакомство с администрацией роли f.a.q фандом недели нужные персонажи хочу видеть точки отсчёта фандомов списки на удаление новости

проснулся в восемь утра
думаю: "закрою шторы и поваляюсь еще пять минут"
открываю глаза - ОДИННАДЦАТЬ УТРА, БЛТ
классно пять минут прошли, просто нет слов © Adrien Agreste

Финские пограничники приняли яхту из России за «трехголового монстра» © Dipper Pines

когда вместо "финские" прочитала "филингские" и несколько секунд не могла понять, что ещё за пограничники на филинге и зачем они это делают © Ochako Uraraka

пограничники - это модераторы
а российская яхта - это гэвин и диппер, когда они творят какую-нибудь хрень хд © Dipper Pines

Смотрю на список релизов игр, которые я ПРЯМ ЖДУ.
Надо выкинуть из расписания всякое ненужное.
Ну, типа... СОН.
СОН НЕ НУЖЕН - ТОЧНО. © The Hunter

сижу и облизываю картиночку с коллекционкой сайберпанка77. хочу фигурку. и кейс. и вот это всё. уже готов отдавать деньги. © Brock Rumlow

Судя по грохоту, на потолке кто-то упал.
Кто-то или что-то. © Alice Morgan

зарплата пришла! © Izuku Midoriya

Бартон, а Бартон.
А запусти теперь стрелу себе в жопу самостоятельно.
Я ХОЧУ НА ЭТО ПОСМОТРЕТЬ © James Barnes

доказательство того, что Бартон тянет кота за яйца и сыплет соль на рану: Лена, едва зарегистрировавшись, тут же заинтересовалась, что это там за Бартон и почему он ещё не Бартон, а только вздыхает. © Brock Rumlow

Брок главный палильщик вообще © Yelena Belova

причем бартон появился и быстро слинял, оставив бедную-несчастную наташу с тремя дружочками-пирожочками из гидры.
как же так, бартон? © Natasha Romanoff

Придется спасать Бартона.
Нельзя позволить что бы прекрасная морда Реннера страдала от рук всяких там. © Alice Morgan

Чувствую себя как тот самый розовый гусь, который смотрит в окно © Margot Verger

вампирья арфметика проста и прогрессивна: взамен одного закрытого эпизода создаются два новых.
И куда в нас лезет х) © Herbert von Krolock

гэвин рид отстреливает ведьмачий зад смотреть без регистрации и смс
звучит как неплохое название для офигенной ау © Dipper Pines

кажется, хомуре пора заказывать похоронную процессию под долгами © Dipper Pines

- Что? Ролевые? Это для детей!
Официант! Два бокала говна этому джентльмену! © Margot Verger

ощущаю себя так словно у меня остался 1 из 100 хп. © Izuku Midoriya

О том, что перед ним особа как минимум княжеской крови Геральт понял даже не по одежде и охране, которые окружали хрупкую фигурку плотным кольцом. Он часто бывал на приёмах – чаще тем хотелось бы – вращаясь в кругах императоров, королей и придворной элиты, отнюдь не только на уровне приёма заказа, что было бы порой куда проще. Геральт пил с ними, вёл светские беседы, спорил, а один из них всё порывался, да и до сих пор порывается отрубить ему голову, за дерзость, которую ведьмак отнюдь не стеснялся при нём выражать. Их манеры, повадки, жадные, горделивые взгляды уже давно впились и проросли по телу, точно побеги хищного плюща, и теперь взгляд выуживал монарших особ ещё задолго до того, как ему произнесут все их титулы. Это стало почти таким же рефлексом, как чуять бруксу в обличии простой женщины... читать дальше
GAVIN REED, DIPPER PINES, CIRILLA, GERALT, JACOB // кроссовер, nc-21
Солнце разлито в в воздухе, разбрызгалось золотистыми каплями пчёл по чуть колыхающемуся горячему воздуху, где запах разогретой травы смешался с тёплым дыханием мёда на летнем окне.

crossfeeling

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossfeeling » FAHRENHEIT 451 » Ангел-хранитель на зов твой, дитя, явился


Ангел-хранитель на зов твой, дитя, явился

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

Ангел-хранитель на зов твой, дитя, явился
Граф фон Кролок и Герберт фон Кролок

https://i.ibb.co/GCF6pH3/buildgif-com-1313555-2.gif https://i.ibb.co/12h0Sz5/buildgif-com-1315201-2.gif

«

Болгария, Варна
февраль

Добрый вечер, не пугайся меня,
Ангел-хранитель на зов твой, дитя, явился.

Казалось бы самое страшное позади и Граф фон Кролок вновь вернулся в свои владения, восстав из мёртвых. Вот только мрачная тяжёлая атмосфера траура в замке продолжала царить - Герберт не мог справиться с пережитым ударом, а Граф был обеспокоен грядущими переменами и опасностью, что нависла над ними, из-за чего отношения между отцом и сыном сильно натянулись. В какой-то момент Графу пришлось сделать выбор не в пользу собственных доводов и уехать с сыном в Болгарию, но не для того, чтобы спрятаться, а основать новое ночное место для вампиров и копить силы для ответного удара. А наступившее затишье использовать себе на руку, отвлекая виконта от минувших ночей.

»

Отредактировано Herbert von Krolock (Пн, 1 Апр 2019 20:33:41)

+3

2

В замковом саду февраль со всеми своими сопутствующими.
Комки грязного снега, словно дворовые щенки бросаются под ноги, и превращаются в серую, хлюпающую жижу, оседающую на высоком голенище чёрных сапог. Граф неспешно прогуливается среди кривых веток_остовов зелёного лабиринта – это весной он будет зелёным и цветущим, а сейчас зловещ и цепляет теплый плащ своими колючими ветвями.
Признаться, честно – плащ Графу без надобности, он давно не ощущает морозный холод на своей коже, но больно уж привычен ему некогда обыденный, дворянский образ. А вот изменения ему совсем не привычны и Адальберт, идущий на шаг позади, прекрасно об этом знает. И потому дорогу хозяину освящает старым, тяжелым свечным фонарем.
- Всё ли готово к отъезду?
- Всё, мессир, -  почтенно склоняет голову старый слуга. И, чуть помедлив, решая есть ли у него права на столько сакральные вопросы, осведомляется, - Мне предупредить виконта?
- Нет, - Граф резко останавливается и в полуобороте смотрит на мужчину. В свете дрожащей свечи видны заострившие скулы – он всё еще несет на себе печать месячного заточения на той военной базе, - Я сам это сделаю.
Они почти синхронно вскидывают головы в направлении замка, туда, где в комнатах верхнего этажа горит свет – Адальберт понимающе кивает головой и замолкает.
Граф сжимает руки в кулаки, оставляя на ладонях полумесяцы шрамов от острых ногтей и поводит плечами под теплым плащом.

Чёрные мысли, чёрные слова…
Герберт фон Кролок в последние дни темнее грозовой тучи. На долгом веку серых замковых стен эта затянувшаяся обида самая глубокая и продолжительная.
- Виконт не имеет желания спускаться, - докладывают слуги и с опаской глядят в сторону Графа, но тот по-прежнему сохраняет каменное спокойствие. Сухо кивает в ответ и погружается в чтение длинных столбцов цифр в бесконечных отчётах. Доходы и расходы.
Доходы – взгляд неуверенно скользит по пустующему креслу сына в их, после всех событий, общем кабинете. У Графа, в общем-то, нет причин беспокоиться – впереди грядет вечность, за которую Герберт возможно постигнет простую истину, что та попытка отослать его подальше от родового гнезда, была не более чем проявлением заботы. Это же так очевидно, а в результате…да, расходы… и затянувшаяся обида.
Чёрные одежды, чёрные поступки…
- Виконт так и не сменил свой готический образ, - шепчутся в нижних склепах загостившиеся визитёры. По замку начинают ходить слухи – Граф точно знает кому надо вырвать ноги, чтобы пересуды прекратились, но, лишь натягивает плотнее теплый плащ.
Мороз ему не страшен многие века, но, он может поклясться, что оторопь сковала суставы, когда Герберт так холодно взглянул на него в конце того разговора об отъезде. Несвойственный жест – ненужный – развернулся, упрямо тряхнув копной белых волос, и ушёл. С тех пор не спускается спать в родовой склеп, предпочитая тому комнаты верхних этажей, да общество пауков.
Граф поджимает губы и тянется к пачке писем – за месяц его отсутствия корреспонденции скопилось немерено. А когда в нижних склепах начинается весьма фривольный спор на тему упрямства и твердолобости, зарвавшихся гостей просят покинуть замок.
Тогда же Адальберт получает приказ готовиться к отъезду.


- Ты позволишь войти?
В комнатах атмосфера уныния – Герберт страдает. Но, не так как всегда, на этот раз нет театральных жестов и наигранных, громких монологов о том, как виконт несчастен. Граф всё прекрасно понимает – чего же тут загадочного – страдающий вампир, в конце концов, его единственный сын.
- Хотел с тобой обсудить один вопрос.
В крайний их «серьезный» разговор Граф не использовал столь деликатные фразы – рубил с плеча, так, что щепки до сих пор кружат в воздухе, отдаваясь колкостью взгляда сына.
- Последние пару месяцев выдались богатыми на события, к которым мы не были готовы.
Граф, сейчас он без своего тяжелого, теплого, плаща, и облачён в камзол простого кроя, изящно садиться в викторианское кресло, закидывая ногу на ногу. Он – абсолютно самодостаточный и спокойный, всем видом выражающий, что одиночество, так щедро подаренное Гербертом, ничуть не угнетает.
- Клуб разрушен и нет смысла его восстанавливать, - руки сцеплены в замок, - Так же, признаюсь, меня не устраивает защита замка. В последние несколько недель я вел переписку с главой варнийского клана, он всё еще признает меня сюзереном, и теперь располагаю его посильной поддержкой.
Пауза. Необходима для праведного возмущения а-ля-Герберт – «да кто в наше время «ведет переписку»? Ты не с почтовым голубем письма хоть отсылал…». Пауза затягивается, превращаясь из драматической в неуютную. Но, Граф готов к этому – плащ-то не одел – готов к холоду в свою сторону.
- Ты не желал покидать замок, но вряд ли тебе здесь понравиться, когда начнутся строительные работы, - Граф осматривает потолок покрытый сетью древних трещин, - А в Варне нас ждут почитай… сколько? – он в притворной задумчивости прижимает пальцы к губам и стеклянным взглядом смотрит в пустоту, будто бы считая, - Да – уже пару десятилетий как я получаю настойчивые приглашения посетить замок Страцимиров.
В окна бьётся февральский ветер. Конец зимы в Румынии грязный и неуютный, но когда они вернуться домой, будет уже цветущее лето – так планирует Граф, вставая с кресла и, словно, невзначай оставляя на сидении тонкую чёрную папку.
- Не могу сказать, что эта поездка покажется отдыхом. Я планирую заручится твоей помощью в открытии нового клуба в Варне, - размеренный шаг прямиком до двери, - Я благодарен, что ты выслушал меня. Отъезд завтра к полуночи, но… если ты всё же не желаешь покидать замок – сообщи об этом. Я всё отменю.

+2

3

Герберт сидит на подоконнике. За последнее время это стало его любимым местом уединения в его до отвращения опостылевшей комнате, в которой он проводит свои одинокие ночи. Светлые винтажные обрамления интерьера как никогда мрачно подчеркивают чёрную боль виконта, впитывая в свои изысканные светлые канделябры все его остатки… человечности.  Отсюда он порой видит отца. И _пытается_ злиться. Но нет, не выходит. Это не злость, это обида, острая, злая, тлеющая внутри на останках любви обида, которая загнала ледяной кол из вековой осины в его сердце, разрушив все остатки теплящегося внутри света. Холод, исходящий от этого инородного кола в сердце погасил этот непривычный, совершенно нетипичный для вампира свет полностью. Лунный свет сменился мраком подземелий, могильным холодом сковывающий светлые покрывала измятой постели и изящные белые подсвечники, чадящие огарками свечей. Свет комнаты гаснет от увядания и больше не впитывает в себя дух своего хозяина, а разрушается под его гнётом. Герберту больно. Там, где было мёртвое, но в своё время такое истинно живое, сердце, кажется, осталась чёрная дыра, которая с момента “смерти” отца только разрастается всё глубже, растрескивается под каждым новым ударом судьбы в виде когтистой руки Графа, под болью от сильных мощных клыков, разрывающих плоть от подбородка до ключицы, от острых, как верхушки карпатских гор, слов, и ледяного, как северная ночь, взгляда, не выражающего ничего, кроме ярости и пустоты. Герберту кажется, что с тех пор отец изменился. Изменился, в первую очередь в отношении к своему сыну. Разочаровался? Возможно. Но Герберт сделал всё, что было в его силах! Он не сдался, он шёл вперёд! Отказался? Однозначно. Но сын не может отказаться от своего отца в ответ. Он всё так же безгранично верен ему. Вот только нужна ли отцу эта верность? Нет, не нужна. Горькая правда оседает привкусом горького пепла на бледных губах всё с того же памятного вечера. Как и не нужен сын, от которого тот готов отказаться с таким пустым холодом, словно светловолосый юноша - источник всех его проблем и повинен в произошедшем. Что же, возможно и так… гнев Цепеша ведь он сам притянул собой и своим светом. Это тяжело принять и совершенно невозможно с этим смириться. Герберт не смог. Чего таить греха, он всё еще не мог избавиться от наваждения пережитого кошмара наяву, когда смерть отца придавила его к земле как никогда близко. Вот только сам Граф так и не понял, каким это стало ударом для сына. Испытание Герберт прошёл, но себя - потерял. Потерял свою жизнерадостность, утратил любовь к авантюрам, утратил способность испытывать радость и восторг, превратившись в мрачную безжизненную тень самого себя. Нет, он не повзрослел, он умер душой. Завял, как никому не нужный цветок. Жаль вот только что он не перестал чувствовать. Зависимый с раннего детства от эмоций, впечатлительный и ранимый, сейчас виконт испытывал слишком сильный букет разрушающих впечатлений, терзая свой взор, вглядываясь до рези в глазах в ночной мрак за стёклами, огораживающими его от внешнего мира. Он сам себе не отдавал уже отчёт в своих действиях, интуитивно отгораживаюсь от того, кто стал причиной его боли и в тоже время продолжая к нему безмолвно тянуться.
Герберт слишком любит своего отца и потому сидит тут часами, наблюдая, на отдалении, но рядом. Тот жив и, набравшись сил, почти вошёл в свою форму. Почти. Даже отсюда чуткий хищный взгляд ловит неестественную худобу отца, проявляющуюся в острых скулах и выпирающих костяшках пальцев. Но он оправился, почти оправился от минувшего кошмара. А Герберт - нет. Сын еще побудет рядом с ним безмолвной белой тенью, наблюдая и оберегая, даже если сам Граф полагает, что защита и забота ему не нужны. Всё равно никогда этого отец не признает - он слишком горд.
И ему не нужен Герберт.
А дальше… Что будет дальше, виконт думать не хотел, но уже знал, что однажды распахнет окно своей добровольной камеры заточения, взмахнёт тонкими прозрачными крылышками белой летучей мыши и исчезнет из вечности отца по его желанию. Но только тогда, когда будет уверен, что Граф вновь стал как никогда силён и полон тёмной мощи и ярости. А дальше… а разве у него есть это “дальше” без любимого отца?
Внизу две фигуры словно в унисон его мыслей подняли головы вверх, всматриваясь в светлые окна на вершине замка. Герберт отвернулся. Он не хочет смотреть на эту февральскую скомканную грязь, выстилающую старый яблоневый сад. Он не хочет случайно поймать совершенно чужой взгляд своего отца.
Внизу ходят слухи… тьма с ними. Виконту всё равно.

Что-то готовилось и Герберт это чувствовал. Слуги внизу суетились и у виконта каждый раз замирало сердце, когда очередной слуга появлялся на пороге его комнаты, грубо отсылаемый шипящим вампиром подальше отсюда с пожеланиями его не беспокоить. Герберт беспристрастно отсылал любого, не пуская в свои покои даже Адальберта, боясь, что однажды те придут с известиями что ему пора отправиться в путь. В этот раз было всё иначе, потому что на пороге появился сам граф, возвышающийся своей мощной тёмной фигурой, и сейчас как никогда сочетающийся с неровным сумраком светлых комнат, освещенных свечами, чем их юный хозяин.
Внутри вампира всё замирает, скручиваясь в тугой узел до тошноты, подступающей к горлу. Обсудить один вопрос. Герберт уже знает какой. Только вместо дрожжи в тонких длинных пальцах наливается холод свинца. Вампир тихо и язвительно фыркает, но встаёт с подоконника, опуская босые ноги в мягкий плен пушистого ковра и только сейчас поднимает на отца голову. Его воспитание не позволяет ему игнорировать Графа, отворачиваться от него или выгонять из своей комнаты. Поэтому он молча, холодно выслушивает отца, внимательно следит за тем, как тот опускается в кресло напротив сына, совершенно спокойный, гармоничный. Счастливый? Не обремененный. Ожидаемо. Виконт и не ждал от отца другого. Но и подобного он тоже… не ждал.
Хищный разлёт бровей сейчас только подчёркивает острый взгляд Герберта, когда он слышит в мягком - о надо же, хоть кто-то научился в этом замке тактичности! - оповещении о конечной точке, куда ссылают Герберта. Именно ссылают.
Варна, значит”. Герберт не сталкивался с представителями того клана и никогда их не видел. И признаться честно - не собирается на них смотреть.
В воздухе липкой паутиной замирает тишина, болезненно скованная неловкой паузой. Граф ждёт хоть какого-то ответа от сына, какой-то реакции, но всё, что сейчас может выдать Герберт - это лишь отвести прозрачно-зелёное стекло глаз, обрамлённое блеклой белизной ресниц, чтобы скрыть за холодом болезненную печать отчаяния. Нет, еще губы выдают его, нервно дрогнув и поджавшись в тонкую линию, дда скрипят сжавшиеся до боли челюсти, вдавливая длинные верхние клыки в нижнюю челюсть.
Граф всё так же спокоен и расслаблен, мастерски продолжает светскую вежливую беседу, порциями выдавая Герберту конечные детали.
Болгария. Варна. Замок Страцимиров.
Внимательный виконт всё запоминает, но вместо свода потолка рассматривает каменный пол, холодным морем разливающийся вокруг его острова, где он стоит. Ему так холодно… Этот холод ощущается физически и глубоко. Но источник этого холода не сам блондин, а его отец, от дыхания которого так замерзает Герберт.
Слова про клуб кажутся лишь приманкой, ненужной мишурой, за которой Граф хочет скрыть истинную суть, причину, по которой отсылает Герберта. Герберт внимательно_невнимателен. Он уверен, что отсылают его одного, пытаются запудрить голову и занять чем-то, чтобы сгладить эффект “выпроваживания”. Но уже ничто не может сгладить сказанных слов. Тот разговор Герберт помнит слишком хорошо и именно поэтому молчит. Боится сказать лишнее, то, что отцу уже не нужно.
Я так люблю тебя, отец.
Графу фон Кролоку это не нужно.
За спиной Графа закрывается тяжёлая дверь, оставляя виконта вновь наедине с его мыслями и болью.
Чёрная папка так и останется нетронутой. Точно так же, как он потянулся рукой вслед прямой спине отца и не смог ничего сказать, точно так же Герберт не смог взять её в руки.
Вот и всё.
Я слишком мало могу тебе дать… Прости меня за это.
Он не проронил ни слова. Только вот глаза, устремленные вслед, сказали больше, чем могли бы и тысячи слов.

Ночь сменилась бессонным утром и холодным дождливо-снежным днём, за которым Герберт отрешённо наблюдал из кресла, в котором недавно сидел его отец, прожигая порой взглядом папку. Часы медленно тянулись в ожидании, так же медленно, как клонилось к закату скрытое за густыми серыми тучами солнце, едва проникающее своими губительными лучами в комнату, но не смеющее дотянуться до замершего в глуби мрака силуэта. Герберт хотел запомнить этот пейзаж февральских Карпатских гор, обрамлённых болезненным для вампира светом. Ему было настолько тяжело, что даже дневной сон не совладал с ним, а все инстинкты вампира, казалось, совсем отключились. Кажется, у людей это называлось бессонницей.
Закат. До полночи время еще так много, но Герберт уже готов. Да и он не собирается, ничего с собой не берёт, даже любимые кружевные рубашки, отливающие голубыми и сиреневыми оттенками изысканной вычурности остаются в его покоях, не тронутые вот уже как два месяца.
Первый тёмный час миновал. Глубокий вдох и формальный стук в приоткрытые двери библиотеки, чтобы обозначить своё присутствие, хотя ведь Граф и так уже почувствовал, кто стоит в коридоре. Он собран, облачён в чёрное, а волосы собраны в тугой хвост на затылке.
- Я могу войти? - тоже формальность, он ведь уже входит и бегло осматривает пыльную библиотеку, ловя тень отца, - скажи, отец… - уставшие покрасневшие глаза ловят тяжёлый взгляд фон Кролока. Да, Герберт не только не спал, кажется за этот день он выплакал самого себя, прощаясь с родным замком и отцом, - я стал для тебя разочарованием? Объясни мне причину, по которой ты избавляешься от меня. Не надо придумывать сглаживающие обстоятельства, не надо говорить, что ты хочешь защитить. Это не правда. Не надо пытаться смягчить удар, за эти два месяца я получил их уже достаточно, чтобы научиться терпеть, - рука непроизвольно тянется к шее, к тому месту, где уже зажил болезненный укус Древнего, но виконт себя одёргивает и меняет жест, касаясь своих волос, - а хотя знаешь… Нет. Не стоит. Думаю, я и так всё знаю, но слышать этого я не хочу. Твой приказ я выполню. - сейчас в голосе нет уже даже страха. Пустая обречённость, и мысли, с которыми сын смирился, решив не разочаровывать отца в последний раз.
Но ты ведь понимаешь, что мы больше не увидимся?

Отредактировано Herbert von Krolock (Чт, 4 Апр 2019 00:18:00)

+3

4

Графа мучают фантомные боли.
Удивительно, но это так. Он проводит языком по острым клыкам и чувствует призрачный обхват стальных щипцов – даже тогда физически неприятных ощущений не было, как вампир он стал уязвим к таким примитивным пыткам давным давно. Если только сталь не была окроплена святой водой, а умелый мастер не нанес на блестящую поверхность священные письмена. Вот и получается, что там, где сталкиваются новации и традиции рождаются фантомные боли.
Граф фон Кролок сам как симбиоз новаций и традиций – он стоит посреди своей великолепной библиотеки, вытянутый неизменной, гордой осанкой и рассматривает гобелен с собственным семейным древом. Ткань истерлась и держится на одном лишь честном слове, да деревянном, широком подрамнике, а многие имена осыпались пылью веков.
И гобелен осыплется когда-нибудь – тканевому древу придет конец, а вечному_живому роду нет.

Скрипнула входная дверь и Граф, чуть вздрогнув – его застигли в момент глубинных размышлений – обернулся.
- А, Герберт, проходи.
И тот проходит, с места в карьер бросаясь в монолог. Он ожидал чего-то подобного от сына, а тот, как всегда, ожидания оправдывал с лихвой. Обладающий удивительной способностью слушать, но не слышать, Герберт фон Кролок прибывал сейчас в пограничном состоянии между реальностью и своим подсознательным миром, состоящим из скорби и печали.
Виконта тоже мучали фантомные боли.
- … приказ я выполню, - сын с траурным торжеством заканчивает свою речь, во время которого лицо его отца отразило всю богатую мимику присущую древним вампирам видевшим и слышавшим многое. Диапазон колебался от немого удивления до фирменного закатывания глаз, в то время как сам Граф пытался соотнести собственную вчерашнюю речь с тем ответом, что получил сегодня.
- Что ж…, - он даже слегка опешил и растерянно повел руками, - Кхм… подойди сюда, - и, пока Виконт, нехотя приближался, так и не рискнув ослушаться отца, тот внимательно осматривал фигуру своего наследника. Исхудавший ровно настолько, что чёрный не красил, а уродовал. Слишком высокий шейный платок, завязанный почти на викторианский манер до самых ушей. Пустота глаз… и где, позвольте спросить, те вычурные, летящие одежды с пустыми вырезами на груди? Где привычные краски на щеках и губах? Всё, что видит Граф – это фантомные боли, - Ты помнишь, как издевался над родовым гобеленом? – фон Кролок оказывается за спиной сына, и, положив тому ладони на плечи, мягко поворачивает к семейному древу, - Распустил на нитки почти весь низ и лишил семью первоотцов.
Имена с полотна и скрывающиеся за ними призраки смотрят на двух последних из рода фон Кролоков – Граф отходит от сына, прекрасно понимая, что все его нервные вздрагивания, это отголоски их встречи на базе и не хочет усугублять ситуацию.
- Ты спрашивал разочаровал ли меня? Хотя этот вопрос должен задать я.
И замолкает, потому что по коридору проходят слуги, с любопытством заглядывая в приоткрытые двери – слухи бродят по замку, и их уже ничего не изгонит, так глубоко они впитались в древние стены. Только если вводить на них санкции. Так же, как и на фантомные боли.

- Это всё моя вина. Прости меня, Герберт.

В руках проворачивается конвертный нож. Голос Графа ровен и спокоен, словно он ведёт светский разговор о погоде, крестьянах и фазах луны – безусловно, Герберту было тяжело эти последние месяцы, его боль отражена на его лице. Но и для Граф все не пошло без последствий, просто он скрывает эти изменения за плотной, невидимой броней.

- Тебя стало тяготить моё присутствие и это путешествие в Варну… Считай, что это моя попытка вернуть утерянное доверие. Но, если ты захочешь уединения...
Конвертный нож, совершив круг меж длинных пальцев, опускается в стопку раскрытых писем, пронзая их насквозь, и застревая в лакированной столешнице антикварного стола. Граф поднимает взгляд на сына, и маска спокойствия на его лице идёт сотней трещин.
Их вновь прерывают – на этот раз Адальберт, который привычно склоняется в поклоне, замирая на пороге комнаты.
- Машина подана, мессир, - он бросает быстрый взгляд на Герберта, - Виконт, я взял на себя смелость собрать вам дополнительный багаж.
Он мягко улыбается и протягивает два дорожных плаща – чёрный с серебряной вязью и темно-синий, обрамленный золотом, который тут же перехватил Граф, чтобы накинуть его на плечи сына.
- Счастливой дороги, господа.

Чёрный майбах мерно гудит мотором рядом с парадным входом в замок. Февраль же гонит ночную метель поземкой к крыльцу, окутывая голенища высоких сапог. Граф оборачивается, кидая мимолетный взгляд на Герберта, и, скорее неосознанно, плотнее натягивает плащ на плечи.
В окнах верхних этажей замка зажигаются огни..
- Когда мы вернемся, - он намеренно подчеркивает это «мы», - Замок будет выглядеть по-другому.
В словах фон Кролока сожаление – он так и не может свыкнуться со всеми этими… новшествами.  Но, суровые времена – требуют суровых решений, и безопасность замка безусловно важна, почти так же, как и смурое настроение Герберта.
Майбах, плавно разворачиваясь выезжает из главных ворот и ныряет в серую хмарь надвигающегося снегопада – Адальберт еще некоторое время смотрит вслед машине, после чего разворачивается и уходит внутрь замка, плотно запирая за собой дверь.

Отредактировано Graf von Krolock (Чт, 4 Апр 2019 22:32:35)

+3

5

Реакции отца на речь сына настолько предсказуемы, что Герберту можно было даже и не смотреть на него, прекрасно представляя лицо Графа, его скучающе-уставшее выражение лица и обречённо закатывающиеся глаза, словно Герберт в очередной раз сотворил какую-то глупость или шалость. Но сын все равно смотрел прямо, не отрывая глаз и тот в этот раз превзошёл Герберта в театральности, отразив на бледном лице весь букет эмоций от удивления до обреченной безысходности. Хотя нет, сейчас просто все, что находилось рядом с Гербертом, выглядело куда более ярким, живым и театральным, чем сам виконт. Даже мрачный и суровый древний вампир, покрытый толстой коркой непроницаемой брони льда и спокойствия. И все же забавно, что Граф относится к его словам все так же снисходительно, как к глупым шалостям. Только в этот раз это не шалости, не капризные выходки. Герберту на самом деле больно и он не знает, что делать с этой болью и как справиться с собственными кошмарами. Не знал… А Потом они его сломали. Жизнерадостный вампир сломился под натиском испытаний в тот момент, когда его отец перестал быть ему другом. Их отношения всегда были выше и крепче простой семьи, пронизанные бесконечным доверием друг к другу. Это доверие и было разрушено, разбито на части ещё там, в недрах той проклятой базы, а после втоптанно окончательно в зимнюю снежную грязь у подножия замка. И ему совершенно не у кого было попросить помощи, в который Герберт неосознанно так нуждался. Немой крик застревал ещё на подходе к горлу и опадал тяжелым осадком рождественского праха, вкус горечи которого навеки отпечатался в памяти.
Отец в нем разочарован. Но в себе Герберт разочарован ещё больше. С каждой ночью он все больше и больше винит себя в произошедшем, начиная с момента, как он так глупо и капризно покинул замок мягкой декабрьский ночью и заканчивая…
Герберт спокоен. Он реагирует на растерянность отца никак. И подходит тоже спокойно, хотя глаза выражают нежелание приближаться, и с ещё меньшим желанием он смотрит на старый иссохшийся гобелен. А вот на прикосновения он напротив реагирует остро - непроизвольно вздрагивает и ведёт плечом, желая их избежать. “Не трогай меня” - говорит его осанка и сзади слышится шорох отделения.
Не отпускай…” - шепчет где-то в отдалении, слишком глубоко, чтобы это услышал даже сам Герберт, уставшее сердце. Больше всего Герберт хочет сейчас прижаться к отцу, малодушно спрятаться от этого чувства пустоты внутри, но вместо этого он внимательно рассматривает свою историю. Внизу торчат разорванные нити - маленький виконт тогда очень ярко привлекал к себе внимание отца, проявляя недостаток его общения именно таким вандальным способом - уничтожая историю. Как иронично, что именно сейчас он напротив избегает его. И точно так же по нитке распускается их собственная история, стираясь с их собственного гобелена точно так же, как стёрлись имена праотцов.
“Я не хочу, чтобы ты так же стёр из своей жизни меня”
- Помню как мне за это влетело. Я обращал на себя внимание, - то, что он видит на гобелене, Герберту не нравится, как и не нравится то, что он слышит за своей спиной. Виконт истерзан морально пытками так же, как физически был растерзан отец, и он не хочет играть в эти философские игры разума и молчит. Что ему ответить, что в себе он разочарован больше, за свою слабость, никчёмность? Ненужность. Но… нет, он не разочарован в отце, он глубоко обижен. Или это и есть разочарование? Не это ли испытывали беглые невесты Цепеша по отношению к своему хозяину? Молчаливое покорное подчинение, в то время как они - ненужные куклы, которыми наиграются и выбросят. Герберт столько говорил о том, что его отец не такой, он искренне верил в это, но почему-то чувствует себя теперь постоянно той самой куклой в руках “хозяина”, который Граф наигрался и пожелал выкинуть. Так ли уж они в итоге… разные? Не только Герберт смутил разумы тех девиц, они в свою очередь посеяли ростки тьмы и сомнений в его душе, в какой-то мере поспособствовав тому, во что сейчас превратился блондин.

- Это всё моя вина. Прости меня, Герберт.

Вкрадчивый, тихий шёпот режет по ушам, вгрызается в сознание и рассекает изнутри. Голос отца так спокоен и беспристрастен, как будто он разговаривает с обкоптившейся кочергой, сиротливо жмущейся к холодным камням старого заброшенного камина.
- Я не держу на тебя зла. Тебе не за что извиняться, - Герберт отвечает в тон отцу, с удивительной точностью копируя его лишённые жизни интонации, - и меня ничего не тяготит. Уединения требовал ты.
Удар.
Он все же оборачивается, и на какое-то мгновение в глазах отражается удивление, когда взгляд ловит вогнанный сквозь стопку писем нож глубоко в столешницу. Но удивление быстро растворяется в настороженности. Самообладание Графа идёт трещинами. Только вот что это, боль или гнев? Страшно? Нет, бояться Герберт устал.
Герберт любит отца. Даже сейчас. Даже такого. И быть источником его боли (если есть хоть один призрачный намёк, что это боль) он не хочет. Именно поэтому он позволяет тому накинуть на свои плечи тяжёлый плащ и застегнуть под горлом застежку, покорно склонив голову, а затем следует за отцом, предварительно сухо кивнув Адальберту.

Уже выйдя на улицу, Герберт остановился на пороге, спокойно проигнорировав взгляд отца и с неохотой спустился с крыльца. Он не хотел уезжать, боялся, всей своей душой боялся больше никогда сюда не вернуться, но ради спокойствия отца старался этого не показывать. Только Графа обмануть невозможно и он словно слыша мысли сына, бросает простую фразу, которая дарит виконту маленькую надежду на то, что его не обманывают. Быть может они правда вернутся вместе? Быть может… Если все же все это обман - то это будет самой жестокой игрой Графа. И самой затратной по времени.
- Всё и так уже выглядит по другому, - с сухим сожалением Герберт в последний раз осматривает замок и направляется к машине, громоздкой, с совершенно безвкусными линиями и напоминающей траурное сопровождение. Недовольный возглас удержать не удаётся и его слышит как и отец, так и водитель этого саркофага.
- А что не катафалк сразу?
Адальберт невольно улыбается, глядя на виконта. В чем-то это создание совершенно неизменно.


В затянувшемся снегопаде путь растягивается на бесконечно долгие монотонные часы, полные тяжёлого молчания. Герберт все так же смотрит в окно, ловит взглядом прилипающие к невозможно тёмным стёклам снежинки. И когда думает, что отец не видит, поглощенный своими мыслями, Герберт с трепетом проводит по тёмной синеве своего плаща рукой, очерчивая пальцем золотую канву. Он перестал носить блестящие наряды, ограничиваясь сдержанными и не отвлекающими. Чёрными, невольно отражая ту тьму, что в нём поселилась после посещения Цепеша. Но забытый блеск украшения приятно тревожит память. Неожиданный и непривычный цвет. Эта тёмная синева нравится Герберту, хотя он и не помнит, чтобы у него такой плащ был. Он никогда не носил синий. Запахнувшись плотнее и укутавшись в приятную тяжесть ткани, как будто она могла согреть его, вампир удобнее устроился, откинув голову на сидение и сквозь полуопущенные ресницы наблюдал за точёным, всё еще излишне острым профилем своего отца. Он уже не помнил, как его глаза закрылись и он провалился в мёртвый глубокий сон, склонив голову на плечо отцу. Он вымотал сам себя и так устал...

Болгария встретила их голыми бесснежными полями, сухими ветвистыми лесами и свежим солёным морским бризом. После суровой карпатской зимы этот климат казался излишне мягким и тёплым. Отец разбудил Герберта уже на подъезде в город и вампир теперь сонно и лениво моргал в окно, рассматривая раскинувшееся сбоку от них море. Просыпаться утром для порождений ночи было отдельным видом испытаний, особенно вампирам, чьи инстинкты остро реагировали на солнечные лучи, пусть и приглушённые и безопасные за тонировкой окон, но режим виконта давно сказал его голове и инстинктам “до свидания”, что тот спокойно открыл глаза, словно и не спал вовсе. Хотя это было правдой, он половину пути дремал, просто не отрывая глаза. Проехав город, яркий и шумный даже утром, водитель вывел машину вдоль побережья, уводя гостей в заповедные леса, где и располагался замок так радушно зазвавших их в гости Страц…мри...ири...имиров.
Клыки сломать можно” - недовольно поворчав на трудновыговариваемую фамилию, Герберт облизал кончик клыка и вопросительно посмотрел на отца, мол почти приехали, что теперь? За всю дорогу вампир буквально не проронил ни слова, выражая свой недовольный протест гробовым молчанием, не вовлекаясь в беседу. И это так остро контрастировало с тем, как обычно шумно виконт воспринимал поездки, охотно расспрашивая отца о грядущих планах или весело рассказывая что-то отвлечённое, в то время как глаза искрились интересом и предвкушением в ожидании новых ощущений. Но ведь обычно они не уезжали из дома с вероятностью, что вернётся обратно только один.
- Откуда ты их знаешь? - холодно спросил Герберт, когда поместье, освещённое яркими неприятными лучами появилось в поле зрения, без особого восторга рассматривая непривычную архитектуру. Его последний опыт показывал ему, что никому нельзя верить, а предать могут самые близкие. Так тогда какого они едут непонятно к кому? Граф надеется, что какие-то Страци… как их там, чтоб они перевернулись в саркофагах, смогут удержать виконта на месте? А стоило вообще так заморачиваться?
Гудящий мотор, наконец-то, заглох и салон перестало монотонно трясти - они заехали в успокоительную темноту подземного гаража и наконец-то остановились.

Отредактировано Herbert von Krolock (Пт, 5 Апр 2019 12:06:11)

+2

6

По светлой девичей плывет запах герани – нераспустившиеся двухцветные бутоны на тонких ножках лежат поверх покрывала широкой кровати – хозяйка комнаты же, приподнявшись на цыпочках и облокотившись на подоконник, всматривается в тёмное марево ночи за окном, туда, где вьётся единственная дорога ведущая к замку.
- Они приедут на рассвете?
- Так, госпожица, - участливая служанка, вооружившись щёткой для волос, крадётся со спины.
- А покои для них готовы?
- Так, госпожица, - золото кудрей, прежде собранное в витые косы, рассыпается по плечам.
- Ну что ты заладила…, - досадливо цокает языком, да отмахивается от приставучей служанки, нехотя отрываясь от созерцания пейзажа за окном, - Батюшка сказал – «надо соблюдать традиции», - копирует бас отца, и сама смешливо фыркает в ладонь, - И вот мне теперь возиться с этими цветами. А если они не знают наших традиций? Глупо же будет? – ведёт пальцами по цветам, сминая мягкие лепестки и легкомысленно смахивает их с кровати, - Не нравятся. Нарву других.
Бело-красные лепестки кружатся по светлой комнате, а она танцует среди них, приподняв подол слишком длинного платья. Считает себе под нос такты вальса и, запыхавшись, делает реверанс в сторону служанки.
- Батюшка сказал – Виконт пригласит меня на танец, поэтому надо больше тренироваться.
- Так, госпожица.


Когда Герберт спит то всё почти в порядке. Исчезают тени сомнений и обиды с его лица, разглаживается складка скорби у бровей, и только дрожащие веки выдают сон глубокий, но неспокойный. Граф хотел бы не знать, что за кошмары мучают его сына, раз тот предпочитает пренебрегать дневным отдыхом, но слишком уж очевидны ответы.
Машина въезжает в заповедный лес – в Болгарии ранняя весна – и несколько раз подпрыгивает на ухабах, голова Герберта дёргается и едва не опадает с плеча Графа, но тот не позволяет этому произойди. Бережно поддерживая сына, он оправляет темно-синий плащ, и глубоко вздыхает полной грудью. Сейчас, в эти секунды – почти всё в порядке, словно мир сузился до размеров машинного салона, и эта хрупкая гармония продлиться лишь на то время пока Герберт спит.
- Подъезжаем, господин, - резкий, болгарский акцент водителя вторгается в раздумье Графа и только тогда он замечает узкую полоску безмятежного моря, - проедем Варну, а там до замка – рукой подать. Успеем до зенита.
Граф фон Кролок кивает в ответ и, прежде чем разбудить сына, аккуратно убирает прядь белых волос, упавших на лоб Герберта. Кожа под пальцами холодна, как и отношения, сложившиеся между Графом и Виконтом.
Но, этот лёд уже талый.

- Страцимиры – господари Болгарии со времен византийских и турецких войн, они считаются защитниками страны и верно служат своему народу. Настоящие патриоты, но войны дело затратное, да и сама страна стоит на периферии относительно Европы. Им нужен был тот, кто введет главу дома в высший свет и поручится за него. Мне же нужен был союзник против Цепеша, если тот задумает начать войну, - машина въехала под своды замка, направляясь к подземному гаражу, - Выгодный союз, который длится более сотни лет, и, пока, мне не приходилось сомневаться в верности Золтана Страцимира и его сыновей, - Граф немного помолчал, пока автомобиль парковался, - А его дочь, насколько я наслышан, очень мила. А вот и хозяин замка…
Водитель не успел еще выйти из остановившейся машины, как пассажирская дверь едва не слетела с петель, так сильно её дернули извне. Послышался скрежет металла и раздраженный бас, гулко отразившийся от стен гаража и прилетевший обратно тяжёлым набатом.
- Раздери тебя медведь, что за развалюха! КРОЛОК! Чего расселся, думаешь я тебе руку подавать буду? Так черта с два! Вылезай!!
И машина закачалась словно кто-то намеренно пару раз подтолкнул её. Граф чуть заметно улыбнулся и изящно закинув полы плаща на руку вышел из машины, поманив сына следом. Золтан Страцимир предстал перед ними во всей браваде, которая только могла уместиться в чуть большем чем полтора метра росте – нетипичная для вампира коренастая фигура, грузная даже с виду, тем не менее не была лишена плавности движений. Про красоту лица говорить не приходилось и вовсе – длинная, пышная борода, отливающая золотом, была заплетена в причудливую косицу, и перехвачена серебренным зажимом – она то и скрывала истинные черты болгарина.
- Рад видеть тебя в неизменном здравии, - Граф фон Кролок плавным жестом ладони указал за Виконта, - мой сын – Герберт. Герберт перед тобой господарь Болгарии – Золтан Страцимир.
- Ба! Неужто прям здесь и будем книксены друг другу отвешивать? И так вижу кто вы друг другу – одна кровь, - болгарин хитро взглянул на гостей и хлопнул в ладоши, - Не гоже топтаться на пороге, этак мы и руки не пожмем, да и госпожа моя ворчать начнет – утро на дворе.
Парадная зала встретила вампиров приятным полумраком и ожидаемой утренней тишиной, сосредоточением которого являлась госпожа Страцимир, замершая у подножия каменной лестницы, словно высеченная из мрамора статуя. Не в пример супругу высокая и утонченная, она была настоящим украшением своего небольшого клана.
- Добро пожаловать в Болгарию, господа. Ваша дорога прошла успешно? – она с достоинством взглянула на прибывших гостей, прежде чем подать руку для поцелуя, - Полагаю, все знакомства и светские разговоры мы отложим на вечер – нынче время для отдыха. Следуйте за мной.


Глубокий вздох и неуверенное переминание с ноги на ногу – куда делась ее ночная смелость, испарилась, как только на дороге показалась заветная машина, и сколько бы не ворчала служанка, что время для встреч настанет грядущей ночью, а сейчас пора отправляться в склеп – не послушалась.
Схватила приготовленный дар и опрометью кинулась по коридорам задыхаясь от глупого счастья, да от дурмана герани. Всё те же нераскрытые бутоны качались из стороны в сторону овитые красной, узкой лентой – она прижимала букет к груди, выдыхая на него свой страх этой долгожданной встречи, и остановилась лишь тогда, когда впереди послышался громкий голос её отца.
Замерла. Огляделась, поспешно пытаясь привести сбитое платье в порядок. И, вжав голову в плечи, опрометью кинулась за тяжёлую гардину, притаившись в своём убежище словно мышка.


- … мы не знали, что предпочтет Виконт и поэтому приготовили как комнату, так и… если позволите – гостевой склеп, - госпожа Страцимир тепло улыбнулась Герберту поравнявшись с ним, - Вы выглядите измотанным, юноша. Мне страшно представить, что молодому наследнику пришлось пережить за последние несколько месяцев.
Она скользит взглядом по ровной спине Графа, идущего впереди и тот, словно почувствовав пристальное и ненужное к его персоне внимание, резко останавливается, отвешивая легкий поклон хозяйке замка.
- Полагаю, мы пришли? – фон Кролок взглядом указал на арочные входы в «гостевые склепы», - Вы правы, моя госпожа, переезд был утомительным для Герберта – ему стоит отдохнуть. К тому же, - и вновь эта еле заметная улыбка, предназначенная вовсе не для всех, - Вам стоит позаботиться о кое-ком другом…
Легким движением он отбросил в сторону тяжелую гардину и скользнул взглядом по открывшейся нише.
- Здравствуйте, госпожица.
- Катарина! – всплеснула руками госпожа Страцимир, взволнованно оглядывая дочь с ног до головы, - почему ты не спишь?
В нише что-то зашуршало, кто-то горестно вздохнул и, чуть помешкав, в коридорный свет вышла девочка лет десяти отчаянно пытающаяся смириться с робостью и испугом – она так низко опустила голову, что волосы, каскадом спадали на лицо, скрывая его. В руках дрожал букет герани – нераскрывшиеся бутоны склонили головы, доживая последние часы, им так и не суждено было расцвести.
- Я…я хотела поздороваться и… вот, - она, в своём отчаянье нашедшая смелость, вскинула голову, отбрасывая волосы назад и в упор посмотрела на Герберта, - Я – Катарина Страцимир, - зелёные, как море под стенами замка, глаза. Россыпь едва заметных веснушек на носу. Умилительные ямочки на щеках. И застарелый, вздутый багровыми буграми ожог через всю правую сторону лица, - Добро пожаловать…
Она насильно всунула в руки Виконта свой увядающий букет и, совершив торопливый книксен, бегом скрылась с места знакомства.

+3

7

И кем же оказались варнийские вампиры? Очередным укреплением границ, не более того. Очередная история об укреплении связей против Цепеша, про которую Герберт был ни сном ни духом, что не удивительно, ведь отец постоянно скрывал подобное от сына, видимо оберегая его от лап Цепеша. Что же, не уберёг, Герберт сам бросился в его когти, опалившись о его харизму и жестокость.
Когда зычный бас, режущий тонкий чуткий виконтский слух раздался где-то у них над головами, совершенно не приглушаемый плотной крышей майбаха ака катафалка, которым его Герберт презрительно окрестил, виконт удивлённо взглянул на отца, а когда тот его поманил за собой, приглашая выйти, отрицательно мотнул головой. Что там за чудовище такое было? Он викинга обратил для стражи карпатской границы или варвара? Ладно, кто бы перед ним ни был, надо помнить, кто сам Герберт - наследник рода фон Кролок, а значит и вести себя придётся… подобающе.
И Герберт морщится на этот не музыкальный бас, медля с выходом, а когда всё же вылезает из машины, то гордо выпрямляет свою спину во весь рост не без трёх сантиметром два метра и смотрит холодно на излишне шумного и простодушного хозяина замка, сдержанно кивая ему в знак приветствия. А “варвар”-то оказался полуросликом полутора метров от пола и чуть ли не столько же в ширине. И с густой бородой. Виконт бороды не любит и глядя на всё это - каменеет, становясь еще надменнее, чем его отец в лучшей своей форме. На самом деле холодность Герберта ведёт корни совершенно от другого: отец так вскользь упомянул дочь Страцимира, что мнительный сын уже составил как минимум два варианта развития событий, заканчивающихся катастрофой: или отец хочет объединить их семьи и женить на дочери этих варваров своего сына, либо… сам. И что хуже - Герберт не знал. Ужас осознания настолько сковал его душу, что он не разлепил даже клыков в приветствии, кивнув хозяину и не под стать ему изящной хозяйке замка. Всё с той же холодно-надменной физиономией, на которой было написано “не трогайте меня, иначе загрызу”. Впечатление, в общем, Герберт умел производить и в этот раз… впечатлил не своим радушием, а своим сволочизмом, выражающимся в презрении и холодной надменности. Впрочем, даже в хорошем расположении духа, Герберт отнёсся бы к этим господам… схоже. Такой фамильярности в отношении своего отца он ещё не помнил.
Впрочем эта фамильярность вскоре объяснилась расстановкой иерархии в семье - тут царил матриархат. Достаточно было только взглянуть на леди Страцимир, чтобы осознать, сколь крепко в своих стальных коготках она держит густую бороду муженька и всё хозяйство. Что в любом случае не отменяло того, что Герберт не любил разговаривать с женщинами, общаться с ними,  и откровенно их побаивался. С возрастом этот страх, вернее даже сказать неприязнь, перешел в холодную агрессию и умение держать лицо в любой ситуации, но всё равно виконт отступил от госпожи подальше за отца, увеличивая разделяющее их пространство. И не зря. Потому что иначе Графу фон Кролоку не удалось бы так удачно встать между хозяйкой замка и своим сыном, когда та крайне нетактично попыталась вовлечь виконта в беседу, переходя все дозволенные границы личного пространства Герберта, не предполагая сколь он ранимая и сложная личность. Но то что Герберт не только хмуро насупился, проявляя недовольную настороженность, грозящую вот-вот сорваться с клыков умелой колкостью, но и откровенно разозлился, заметил его отец, грамотно ответивший за сына. Только вот это не помогло, потому что сам Герьер был иного мнения касательно и своего состояния и своего отдыха.
- Виконт предпочтет склепам комнату, а также, чтобы в его личную жизнь никто не лез, - сухо парировал Герберт, отвечая вроде бы и вежливо, но так умело вплетая в этот ответ весь свой яд недовольства и даже хамство. Заметила ли госпожа Страцимир - вопрос, заметил ли отец - безусловно. Но Граф сам был виноват, Герберт изначально не желал покидать родные края, и тем более не собирался играть в вежливые кулуарные дворцовые интриги. А значит должен был предугадать подобную реакцию сына, как и то, что тот сейчас крайне болезненно относился к любому упоминанию пережитого. Оно слишком сильно отпечаталось на нём, измучив, лишив сна и аппетита. И не хватало, чтобы ещё другие сочувственно охали ему в лицо.
А затем в его ноги что-то ткнулось. Хмуро переведя взгляд вниз, виконт заметил перед собой… девочку. Лет десяти от роду. Девочку-вампира. Если до этого Герберт просто был мрачный, то теперь он буквально почернел. От ужаса и возмущения. Что делал виконт сам в десять лет? Распускал фамильный гобелен, учил литературу, и прыгал в восторге вокруг огромной рождественской ёлки, уже такой взрослый, но в тоже время такой маленький. Он и не подумывал тогда о крови, убийствах, ночных кошмарах. От всего этого его надёжно защищал отцовский плащ и его забота.
На что эти Страцимиры обрекли своё дитя? На вечное заточение в детском теле?
Но на смену тёплым детским воспоминаниям пришли и другие. Десять лет, холодный грязный март, он в Карпатах всегда был очень неприветливый, со своими ледяными дождями и талыми лужами в снегу. Герберт плохо помнит то время, он так сильно простудился… Но он отчётливо помнит грубые мужские руки мужчины и арбалет, направленный ему в голову. Охотник на вампиров тогда совершил свою самую страшную ошибку: он попытался поймать Графа фон Кролока - ужасного вампира - на наживку, схватив его “упырёныша” и использовав приманкой. Маленькому Герберту было тогда так страшно. Потому что мужчина грозился убить маленького ребёнка, откровенно наслаждаясь его горячими слезами и ужасом, когда тот в отчаянии звал своего отца. Отец пришёл. Но кто знает, чем бы закончилась та история, будь охотник будь более меток и чуточку удачливее?
И именно застарелый шрам на лице Катарины заставляет вспомнить Герберта эту неприятную историю, которая едва не обернулась в семье фон Кролоков трагедией. Кто знает, что было бы, будь оно всё иначе. Именно поэтому Герберт улыбнулся, принимая букет увядающей герани из рук маленького вампира, несмотря на то, что он ненавидел герань и чихал от неё не переставая. Слишком резкий запах на чувствительный нюх действовал так же, как и полынь - раздражающе. Возможно у Герберта была в детстве аллергия на этот цветок, он не помнил, ибо в замке такого предусмотрительно не водилось. И всё равно принял, легко пропустив между пальцев конец красной ленты, символизирующей радушие и гостеприимство встречающей стороны. Это была очень старая болгарская традиция, о которой сам Герберт когда-то вычитал и уже не помнил детали всей церемонии, но знал, что герань, перевязанная алой лентой говорит о том, что хозяева дома дают обещание, что гостям под крышей дома, в их случае - замка, никто не причинит вреда.
- Благодарю, Катарина, - вежливо поблагодарив ребёнка за внимание, Герберт подождал, пока она бегом скроется из виду, а затем, зажмурившись, с чувством высоко чихнул, всучивая противно пахнущий букет цветов своему отцу и отходя подальше в сторону. Вопрос с геранью был решён, осталось решить вопрос комнат.


Замок Страцимиров спал под гнетом тяжелого зенита яркого солнца, в то время как Герберт маялся в предоставленных ему покоях. Комната была оформлена в сдержанных тёмных тонах, холодного и тяжёлого стиля. Эффектно. Только вот Герберт любил иное. Впрочем он и не рассчитывал на удобство, когда вынужденно поехал сюда, готовясь к самому худшему. Благо его дикие мысли касательно объединения родов и подобной попытки связать Герберту руки тут, в этой стране, не оправдались, а дочь этих вампиров действительно оказалась мила и, к счастью фон Кролока - юна, пусть не душой, так телом. Значит она не представляла для него угрозы и не могла разрушить и  без неё уже разваленную семью. Герберт слишком ревностно относился к подобным вопросам, не желая делить отца с кем бы то ни было, даже если находился с ним в ссоре. Даже если находился с ним вот в таких… непривычных, диких и далёких отношениях, словно они были друг другу совершенно чужими.
“Мне здесь не нравится” - заточённый в тюрьму комнаты ненавистным днём, Герберт бродил мёртвым призраком по своим покоям и коридорам, невменяемо нервно теребя в руках синий плащ. Спать совершенно не хотелось - ему хватило тех часов в дороге, что он провёл в дремоте на плече своего отца. Там ему почти не снились кошмары. Потому что там его защищал_грел отец, на чьем плече он так безрассудно уснул. Здесь же, на вершине незнакомого замка, в незнакомой стране и среди совершенно чужой обстановки виконт просто боялся закрыть глаза. Сначала у него даже был безмолвный гость, провожающий его взглядом - девчонка совершенно не умела скрывать себя и очень грубо пользовалась своей силой. Затем, когда Герберт несколько раз выразительно посмотрел в упор в якобы_пустоту, она сбежала, вероятно отправившись отдыхать.
А вечером сбежал Герберт, поступая не менее безрассудно и по-детски, чем вела себя маленькая Катарина, наблюдавшая в наступивших сумерках ночи за тем, как белая летучая мышь стремглав бросилась наутёк из замка, едва солнце скрылось за горизонтом. Она очень удивилась, ведь никогда прежде не видела подобных мышей и с интересом поделилась своим наблюдением со служанкой, которая пришла помочь госпоже приготовится к грядущему торжественному приёму в честь прибывших гостей.


Герберт распускает гобелен, по ниточке терзает старую ткань, сыпется пыль и древняя краска, осыпаясь на пальцы и окрашивая их…
...в синеву. Нравится синий цвет? Ну что же, сейчас Герберт покажет, что ему тоже понравилось.

- Вы уверены? - заикающийся в ужасе парикмахер с болезненным трепетом пропустил тяжёлые гладкие пряди длинных светлых волос через пальцы. Такие волосы были редкостью, ухоженные, полные блеска и шёлка, да ещё и совершенно натурального, такого светлого молочно-жёлтого блонда, какой встречается среди людей так редко. Вот только перед ним сидел не человек.
- Да, уверен. Не тратьте моё время на лишние расспросы и приступайте, - сухо прошипел вампир, с совершенно флегматичным видом взирая на отсутствие своего отражения в зеркале напротив.
Дрожащие кончики ножниц осторожно коснулись тёплого светлого шёлка волос, срезая первые пряди… а дальше уже было легче. Лишь только взгляд вампира не менялся, оставаясь сосредоточенно-усталым и жёстким. Кажется Герберт сам не понимал, зачем он продолжал распускать этот старый гобелен…

Оторвавшись на несколько мгновений от старой ткани, прогнившей под тяжестью лет и ненадолго выпустив из пальцев расползающуюся в когтях нить, Герберт оставляет позади себя историю и недоверчиво разнюхивает будущее.

А вот и это место” - шёл третий час сумерек, и молодой вампир бродил по оживленным улицам Варны, осматривая открывшуюся пред ним местность. Да, выбор был, признаться, весьма не плох. Герберту даже понравилось. Он уже несколько раз обошел здание вокруг и оценил его, впечатлённо восхищаясь вкусом отца: тот как всегда был в своём выборе неподражаем. Центральный район - ну разве фон Кролоки страдали скромностью? - большой поток людей и уникальная историческая архитектура, которая при должном подходе украсит новое заведение и придаст ему элегантной готической пикантности, говорили о весьма грамотном подходе и успешном выборе места. Что было внутри - Герберт уже знал, от скуки изучив фотографии из той самой чёрной папки, к которой Герберт так и не прикоснулся дома. Предусмотрительный Адальберт положил поверх вещей виконта эти документы, вынудив его в своей скуки в дневные часы пребывания у Страцимиров ознакомиться с планировкой старого здания. А сейчас он воочию убедился в существовании этого места, проверив адрес. Значит отец не врал.


Пальцы вновь потянули старую нить гобелена, уничтожая древние имена предков на нём. Ребёнок, упрямо распускающий фамильное древо, знал, что ему за это попадёт. Но отец так давно не обращал на него внимания и не замечал, как плохо маленькому виконту.
Виконт вырос, а методы остались прежними. Только вот взгляд, холодный и колючий, ожесточился, превратив мальчика в тень самого себя, застрявшего в своей боли и не знающего как еще показать, что ему _остро_ необходима помощь. Ему так нужен рядом отец.

Большой приёмный зал был наполнен звуками музыки, запахом крови с дороги вином, и удушающим привкусом ограничения свободы. Слишком _много_ народу. Для Герберта сейчас - излишне много.
- Ба, кто нас почтил своим вниманием, - совсем непочтительно встретил Герберта один из сыновей Золтана и к нему тот же с другой стороны добавился второй, как две капли воды являющийся отражением первого. Близнецы. Двойная головная боль. Деревенщины в квадрате. Герберт устало поморщился, делая шаг в сторону, чтобы избежать каких-либо попыток знакомства. Он откровенно отказывался идти на контакт с кем бы то ни было и весьма агрессивно это демонстрировал, когда его трогали. А сыновья Страцимира его тронули.
- Не вам мне указывать, - высокомерно изрек виконт, холодно смерив взглядом близнецов, колышущихся своими золотистыми густыми завитушками и космами в районе его подбородка.
Для бездушных и чуждых его чувствам вампиров он был выскочкой и они не понимали, что на самом деле виконт тем самым скрывал свою боль и отчаяние, захватившее его мёртвое сердце. Они и не могли понять, что пережил Герберт, но могли интерпретировать его пустоту иначе, переняв на свой счёт.
- Что, думаешь раз такой высокородный, значит тебе всё можно? - Стефан - старший близнец, крепкий и рельефный, как и его младший (всего на пару минут) братец Димитар, сурово упёр мощные руки в бока, брезгливо осматривая долговязое нечто, возвышающееся над ними своей мрачностью.
- Мдя, а я слышал, что ты - блондин. Не знал, что фон Кролоки - дальтоники, - прыснул Димитар, насмешливо толкая своего братца в бок локтём.
- Не знал, что отпрыски Страцимиров - невежды, - изящно замаскировав слово “деревенщины” Герберт оскалил белоснежные клыки, зло зашипев и открыто угрожая близнецам. Ни свой внешний вид, ни своё положение в обществе он не намерен был с ними обсуждать. А обсудить на деле было что. Игнорируя правила приличия и каноны подобных вечеров, Герберт мало того, что половину ночи гулял неизвестно где, сбежав из замка, так еще и явился в весьма экстравагантном виде, выражающим его громкий современный протест: черные дырявые джинсы, обтягивающие уже излишне похудевшие ноги в чёрных же кедах, тёмно-синяя неформальная футболка с коротким рукавом и поверх длинная, до колена, чёрная кожаная жилетка рокерского стиля с драными полами, словно он отжал её у какого-то наркомана-металлиста. Но это лишь было отголоском его образа, который он воссоздал на своей голове: на глаза нависала длинная рваная чёлка чёрного цвета, блондинистые волосы были острижены чуть ниже плеч и выкрашены в неровный тёмный оттенок, меж которого мелькали яркие синие пряди, так напоминающие тот плащ, которым отец укрыл его плечи в поездку. Герберт всегда трепетно относился к своим волосам и не остригал их, лишь изредка ему срезали излишнюю длину, но чтобы вот так менять себя - это было что то абсолютно новое.
Их яркую, во всех смыслах слова, перепалку было видно практически с любого конца величественной залы, украшенной по всем традициям болгарского широкого радушия, пикантно сочетающегося с утончёной ноткой викторианской эпохи, как дань уважения к прибывшим гостям. А к слову о гостях…
С трудом захлопнув клыки и зло смерив горящим  диким взглядом близнецов, Герберт шумно выдохнул и встряхнув распущенной тьмой волос, заскользил глазами по залу в поисках отца, находя его в отдалении. А поймав остекленевший светлый взгляд Графа, Герберт понял, что попал в точку.
[icon]https://i.ibb.co/xL21fx8/3.jpg[/icon]

Отредактировано Herbert von Krolock (Пн, 15 Апр 2019 12:50:36)

+3

8

В оранжереях замка фон Кролоков герань не росла с тех пор, как обнаружилось, что у наследника Его Сиятельства непереносимость аромата этого цветка – маленький Виконт кашлял, но руки свои к красивым лепесткам тянул, естественно по причине природного любопытства.

… Герберт тянет к нему руки, и лицо сына искажается отчаянным криком, но слышит его не Граф, а Древний, и клыки удлиняются сами собой…

Фон Кролок вздрогнул, и, открыл глаза, обнаружив себя в глубоком старом кресле подле угасшего не одно столетие назад камина. Клыки, отозвавшиеся на неясный сон, действительно царапали губы, а в горле зарождался сухой огонь жажды. Граф придирчиво осмотрел свои руки – голубые вены были отчётливо заметны сквозь пергаментную кожу, а значит, было бы неплохо подумать о еде.
Но в заботливо оставленном безымянным слугой бокале подле кресла оказалось вино – жидкость окрасила губы в алый цвет, жажду не утолила, и Его Сиятельство раздраженно нахмурился, быстрым движением допил остатки и огляделся, привыкая к обстановке. Так же как и его сын – Граф искал уединения и неизменно находил его в библиотечных залах. Так произошло и в этот раз – библиотека Страцимиров была скорее обязательным пунктом для декора вампирских замков, чем местом посещаемым - книги в глубоких полках оставались новые и нетронутые.
Неуютно и тревожно.

- Ваше Сиятельство…? – темная фигура появилась на пороге и торжественно поклонилась, - Виконт покинул замок и сейчас…хм…
- Где он? – Кролок начал подниматься в кресле. Не хватало еще, чтобы Герберт в своем отчаянном манифесте не повторял эксперименты трёхсотлетней давности.
- Он в городе. В салоне красоты.
Тьма всемогущая.
Граф опустился обратно и прикрыл ладонью глаза.
- Мой сын волен делать, что ему заблагорассудиться – приберите потом за ним.
Он не слушает покорного ответа и даже не заметил, как безликий вампир, так любезно предоставленный ему в качестве личного камердинера госпожой Страцимир, исчез из библиотеки, плотно закрыв за собой двери.
Мой сын волен…
В этом то и заключалась основная проблема, пожалуй. Граф фон Кролок давным-давно оставил попытки воспитать из Герберта дворянина под стать себе - с тех пор они и резонировали на разных частотах.
С тех пор  - это, с каких? Темная дрема опустилась на восковые веки, и под ними заплясали белые вспышки. Точно такие же, как снег, идущий над озером в то Рождество, когда Герберт был обращен. Именно с того времени, так редко проявляющий прилюдные чувства к сыну, Граф, пообещал себе и поклялся Тьмой, что в своей новой, бессмертной жизни Виконт не познает отказа, боли – душевной-то или физической или каких-то иных стеснений.
И как же назвать теперь то, что происходит с их семьей?

Огни в светильниках еле колышутся – по библиотеке бродят сквозняки, проникшие сюда сквозь плохо заделанные трещины в оконных рамах. Граф прячет руки в широких рукавах чёрных одежд – вечный вдовец, оставленный один на один со своими угрюмыми мыслями, он остро чувствовал весь этот месяц, как же необходим ему Герберт.
Тот Герберт, что благоухая лавандовой водой, врывался в кабинет, требуя немедленно (!), здесь и сейчас (!) обратить на него внимания.
Тот Герберт, что, пристроившись на краю стола, громко и с выражением зачитывал фривольные французские романы, напрочь сбивая рабочий настрой.
И еще миллион «того-Герберта», которым он перестал быть после возвращения чудом выжившего Графа в замок. Хотя – позвольте… Стоило признаться уже себе, что отягощающими стали именно слова о возможной отсылке Виконта прочь.
Его Сиятельство встал с кресла и расстегнул две верхние пуговицы на камзоле, проведя пальцами по горлу, словно снимая невидимую гарроту, душившую его.
И устыдился этому внезапному проявлению слабости. Устыдился заранее, зная, что нынешний приём станет еще одним поводом для этого доселе никогда не порабощавшего его чувства…
… проявление своей единственной в этой бессмертной жизни слабости.


Страцимиры расстарались на славу, признаться, когда Граф фон Кролок, в чёрном с искрой камзоле спускался в бальный зал, он ожидал увидеть деревенский, немного диковатый шик суровой Болгарской действительности. И Золтона в боевом облачении с молотом наперевес. Одной Тьме было известно, почему тот даже в своем вечном обличье предпочитал использовать оружие – верно еще одна дань традициям. Но, оказалось, что торжественный приём в честь фон Кролоков вела твердой рукой хозяйка замка и потому вместо народных инструментов звучали ненавязчивые звуки вальса, убранство было выдержанно в европейских тонах, а наряды гостей вовсе не представляли собой всё разнообразие этнической культуры страны. Исключая, конечно Золтона и его сыновей, украсивших себя шкурами животных.
- Кролок! – болгарин гаркнул так, что некоторые в его окружении испуганно пригнули головы, - Иди и отведай этого вина. А потом угадаешь, сколько ей было лет.
- Любовь моя, время ли сейчас для твоих диковатых развлечений? - госпожа Страцимир появилась по правую руку Графа, подхватывая его под локоть, - Пришла пора открывать приём, - она оглянулась, скользнув  внимательным взглядом по гостям, и, чуть сжала тонкими пальцами рукав камзола фон Кролока, - но, где же Виконт?
Графа и самого интересовал этот вопрос.

Когда время перевалило далеко за полночь – воздух в зале завибрировал. Гудение голосов слились воедино в одном удивленном, чуть осуждающем роптании. Не предчувствуя ничего хорошего, Его Сиятельство медленно повернул голову и посмотрел в упор на сына, изволившего почтить сей скромный прием своей персоной.
Графиня Страцимир ахнула и быстро-быстро заморгала, словно пыталась прогнать морок наваждения.
Золтон глубокомысленно крякнул и предпочел заняться содержимым своего бокала.
Что ж - стоит признаться, молчаливый протест Герберта, который он с успехом демонстрировал последний месяц, похоже, подошел к концу, вступив в стадию громкого, отчаянного крика. Иначе как еще было понимать это намеренное глумление над своим внешним видом?
- Как… экстравагантно, - прошептал кто-то поодаль Графа.
- Мы рады приветствовать присоединившегося к нам Виконта фон Кролока, - голос госпожи Страцимир слегка дрожал. Она нервно заломила руки, оглянувшись на своего супруга, который всем своим видом показывал, что он больше рад присоединившемуся в его компанию новому бокалу с вином, - И, зная, как Виконт любит танцевать…
Подготовленная речь пошла прахом, хозяйка нервно вскинулась и двумя звонкими хлопками дала знак оркестру для традиционного европейского бас-данса.

Если Герберт фон Кролок и попытался бы исчезнуть из зала со звуком первых аккордов, то его план безнадежно провалился. Цепкие пальцы обхватили истончившиеся запястье Виконта и развернули его в едином порыве – Граф, откинув фалды плаща себе за спину, сдержанно поклонился. Это было официальное приглашение на танец.
Вокруг них вакуум – мёртвая зона. Никто из присутствующих не решается присоединиться к этому действию. Никто не решается смотреть во все глаза, только украдкой, исподлобья, да скрываясь за веер. Госпожа Страцимир прижимает пальцы к вискам – похоже у их гостей эпатировать публику в крови.
Ладонь к ладони. Не касаясь. Лишь создавая ток и напряженье в этом арочном, пустом пространстве между пальцами. Граф смотрит в глаза своему визави, прекрасно понимая, как выглядит всё со стороны. Но…
… мой сын волен получать всё, что он захочет.
А Герберт хотел, чтобы на него обратили внимание. Что ж, теперь всё внимание в этом замке брошено к его ногам – Граф постарался.
Он сжимает пальцы сына, подтягивая того к себе.
- Я не должен был пытаться отослать тебя, но… я испугался.
Стук каблуков заменяет стук давно умершего сердца. Чуть быстрей чем требует того темп танца – в изящном повороте партнеры становятся плечом к плечу.
- Мне страшно представать, что если бы в тот вечер в клубе оказался ты, а не я?
Кто-бы мог подумать? Прошло чуть менее пяти минут и Золтан, проявив чудеса тактичности, потянул свою супругу к центру зала. Следом за ними стали образовываться и другие пары, что означало лишь одно – смена партнера.
Но Граф игнорирует и эту традицию. Обходя Герберта со спины, он взмахом руки останавливает того, кто попытался бы занять его место подле сына.
- Я обещал защищать тебя, и, в тот момент, мне казалось, что это лучший способ, чтобы никто не причинил тебе боль. Теперь же…
Теперь же, если кто-то посмеет усомниться в наличии чувств у Графа фон Кролока ему стоит подумать дважды. Бас-данс идёт к своему решающему завершению – скорбно плачут струнные, затихая, и вторя им танцующие медленно замираю друг напротив друга.
- Прости меня, Герберт.
Среди пар, склонившихся в почтительных поклонах-реверансах они будто два вековых кнехта. Его Сиятельство медленно, будто впервые, осматривает сына с ног до головы.
- Если хочешь знать моё мнение – не впечатлило.
Он мог бы укрыть его своим плащом, но не сделал этого. Граф фон Кролок не стыдится своего сына, в каком бы виде тот не явился на приём, и всем присутствующим в зале вовсе необязательно знать, что происходит между этими двумя.
Пусть спишут всё случившееся на иные нравы и воспитание.

В оранжереях замка фон Кролоков отцветала зимняя лаванда.   

Каждый из нас танцует вальс
С собственной тенью по кругу, по кругу...(с)

+2

9

Нет я не тот, тот мальчик мертв.
Его давно нет в живых.

Расползающийся по залу неровный ропот вполне удовлетворил Герберта. Он хотел эффекта - он его получил. Только еще не представлял - насколько. Впрочем больше внимания привлёк скорее не сам он, а тот шум, что вызвали малоприятные для виконта близнецы Страцимиров. Их перепалка продолжилась бы и дальше и, не исключено, что с применением клыков, но госпожа Страцимир не дала успеть никому опомниться и взяла на себя смелость втянуть виконта в то, во что он втягиваться намерен не был. Неслыханная дерзость от этой дамы, дважды за сутки она уже умудрилась влезть в его личное пространство и оскорбить чувства, решая за наследника фон Кролока, что он любит и как ему лучше. И это еще если не брать во внимание тот факт, что она - женщина! Хозяйка она замка, этого города или даже страны - Герберту было плевать. Но терпеть подобное он сможет очень и очень не долго.
Балы, приёмы… когда-то Герберт это любил. Тогда, когда еще не понимал, что они так же смертны и еще более уязвимы, чем себе только можно представить. Когда не прошёл через все ужасы потери и не сломался. До тех пор, пока отец сам не убил в нём того мальчика, которым он был. Хотел повзрослевшего сына? Так вот пусть получает и танцует тут сам, без него.
Это им, Страцимирам тут есть что праздновать и плясать, а у Герберта не было для этого ни настроения, ни помыслов. Они скрываются от людей, бегут из собственного дома, охотники могут ударить в любой момент, Цепеш может ударить в любой момент, а они тут в танцы играют? И Граф туда же! С его извечной суровой рассудительностью и совершенно заледеневшим сердцем, которое давно забыло все чувства и разучилось вообще испытывать что-то, тем более к своему сыну. Когда вообще последний раз отец благосклонно смотрел на сына? Когда в последний раз он проявлял к нему свою любовь? Настолько давно, что Герберт уже этого и не помнил. Всё, что ему было дано - суровый холод и мертвый взгляд. 
Поморщившись на заявление хозяйки замка и буркнув “нет, виконт не любит танцевать”, Герберт вздёрнул подбородок, выразительно посмотрев на отца и развернулся. Себя он показал, впечатление произвёл, тему для обсуждения подкинул, так что можно было смело уходить. Оставалось надеяться, что кому надо - будут держаться подальше от него, а для кого это на самом деле сделано - определится, нужен ли ему сын.

На расстоянии касания руки с тобою мы так далеки.
Меж нами проклятье несбывшихся снов и бремя несказанных слов.

Когти смыкаются на его руке терновым прутом и Герберта разворачивает обратно в зал силой рывка. Гневный прищуренный взгляд, полыхающий недовольством и злобой натыкается на посмевшего прикоснуться к нему… отца. Злоба сменяется недоверием, а после поклона - недоумением. Это с каких пор Граф высказывает к нему подобное внимание? Герберт даже растерянно оборачивается, но позади видны только оскалившиеся недовольные физиономии близнецов, на которых виконт презрительно фыркает и возвращает внимание своему отцу. Только ему и больше никому, игнорируя весь этот зал и мир. Граф желает поиграть? Что же, Герберт попробует ему подыграть, когда поймёт правила этой игры. Признаться, виконт ждал бури или холодного недовольства, звучной пощечины или презрительного игнорирования, но не приглашения на танец. Он пошёл против всего и всех, игнорируя все рамки приличия и все каноны проведения подобных мероприятий, только в этот раз высказывая не свой непокорный и бунтующий нрав, а свою боль и одиночество. Герберту настолько не хватало отца, что он уже был согласен даже на его гнев, на ярость, да хоть на что, лишь бы не ощущать больше по отношению к себе этого спокойного ледяного “ничего”. И идя на этот шаг, Герберт ждал наказания и был готов к нему, он бросал громкий, яркий и заметный издалека вызов Графу. И тот ведь его принял… но иначе.
Руки тянутся вперёд, синхронно поднимаясь, но ладони, остановившись, так и не касаются друг друга. Недосказанное напряжение, искрящееся меж ними, не позволяет дотронуться до оголённой кожи и лишь гулко потрескивает в тишине их взглядов. Герберт хотел внимания… Граф бросил к его ногам кровавую жертву - самого себя, наступая на глотку собственной гордости, и всё своё внимание, которое был вообще когда-либо способен дать. Он бросил к его ногам весь замок и сотни глаз, в немом любопытстве наблюдающих  за столь необычными событиями. Герберт, поджав губы, холодно перешагивает через чужое внимание, остро впивающееся осколками в лопаки, вбирая в себя только то единственное, что ему нужно - отца.
Ты мне нужен - говорят глаза.
Не трогай меня - говорят зажатые скованные жесты. Герберт опутан этой терновой ветвью и каждый его шаг, каждая попытка движения отдётся болью от врезающихся в кожу шипов. Игра или не игра? Как же страшно довериться. Это страх отдаётся в спокойных неуверенных движениях - двигающийся всегда изящно и плавно, умеющий своим танцем завлекать и обвораживать, виконт бросается в глаза _ отсутствием _ пластичности.
Но только до того момента, пока рука Графа не сжимает уверенно его пальцы, увлекая к себе ближе. Куда ближе, чем того требует танец, для того, чтоб он услышал каждое из сказанных ему слов.
- Отослать от меня или избавиться от проблемы? - сухо парирует Герберт, но его голос дрожит, ломается, и постепенно виконт сбрасывает с себя оторопь, возвращая лёгкость движений, проворачивается быстро и плавно, непривычным жестом головы откидывая с глаз длинную чёрную чёлку, мешающую обзору, - ты был так недоволен моим приходом в то место... и строг ко мне после, -  он до сих пор не знает, как называть тот ужас с военной базы, который преследует его в кошмарах. Он помнит, как холодно смотрел на него отец. Единственным, кто был рад встрече и тому, что Граф жив - был только Герберт. Может это было неправдой, но виконт ощущал именно это, видел и слышал именно это.
Отцу было страшно, Герберт это понимал, он ни на одно мгновение не держал на него зла за те события, но так яростно обиделся на попытку отослать его уже после.
Я столько винил себя за то, что не оказался рядом с тобой в клубе,” - Герберт неловко улыбается, с тяжёлой грустью, но не отвечает на риторический вопрос. Они оба знают, что причинили друг другу боль. Но Герберт продолжает себя винить за всё случившееся, словно его присутствие могло хоть что-то изменить. А вдруг изменило бы? А вдруг… но этого уже никогда не узнать.
Но и Граф теперь понимает, что своей попыткой защитить сына от боли, сам же нанёс самую страшную рану и сам стал его болью. И говорит об этом открыто, без надменного холода, ломая все каноны танца, ломая себя, ломая всё вокруг, лишь бы показать сыну, что он готов разорвать всё, чтобы это заметил слишком ушедший в своё горе сын. Для всех вокруг их поведение - насмешливый фарс, придурь двух аристократов, на деле же между ними сейчас - целая вселенная.
- Прости меня, Герберт.
Слова эхом отдаются в голове. Герберт неуверенно улыбается, совсем немного, и склоняется в завершающем поклоне последний из всех.
Значит это всё же не игра. Не жестокий способ сломить его и бросить средь варваров. Отец действительно поехал именно с ним. И вернётся с ним.
- Не гони меня больше прочь… Пожалуйста, - виконт не поднимает головы, не хочет показывать всё то отчаяние, которое написано на его лице, но и руку отца не выпускает, сжимая сильнее пальцы.
Шипы терновника на запястьях прорастают цветками клематиса, обвивающими руки вьющейся лозой.

Я узнаю взгляд этих глаз, прошлого тени преследуют нас.
Мне не забыть эти черты, ты изменился, но это же ты.

И только после выразительного замечания отца вспоминает, в каком он сейчас виде! Отец не постеснялся, не прогнал его прочь, а принял. Ещё один шаг, за который Герберт ему благодарен. Виконту было необходимо выплеснуться хоть куда-то, и он это сделал, надругавшись над собой.
Впечатлило. Иначе ты бы не стал…
- Что ж, очень жаль. Но все мы меняемся, отец,  - упрямо встряхнув слишком короткими для себя чёрными волосами, Герберт манерно одёрнул синюю футболку с таким видом, словно поправил церемониальный камзол, не иначе, - и знаешь, - резкий шаг к Графу, не объятие, а едва уловимое касание и шёпот на самое ухо, - я отдал бы всё, чтобы поменяться с тобой местами в клубе. Чтобы та боль не изменила тебя… нас, - руки расплетаются и Герберт отходит на пару шагов назад. Только в этот раз вместо пустого взгляда он смотрит на отца с благодарностью, выражая свою молчаливое “спасибо”. Свои страхи Герберт залечит ещё не скоро, но лёд тронулся, а рядом с отцом и его поддержкой… ему будет не так страшно. И он попытается помочь залечить эти же страхи и отцу.
Драгоценные секунды тишины, в которые Герберт мог тактично улизнуть из зала, потеряны и вновь звучат первые аккорды, в этот раз лёгкие и даже игривые, с приглашением на мазурку. Герберт затравленно озирается с явным выражением скрыться или запрыгнуть на винтажную люстру, дабы избежать второго танца абы с кем и почему-то ловит загадочную улыбку отца. Не хорошо это, очень не хорошо.
- Виконт.
Звук идёт откуда-то снизу и Герберт уже знает, что обернувшись, увидит ту самую девочку, от которой будет пахнуть геранью.
Ну нееет”, - страдальческую гримасу сына видит только отец, поскольку на Катарину Герберт смотрит уже с вежливой натянутой улыбкой. Не пригласить сейчас её на танец со стороны виконта будет чудовищно не красиво. Не объяснять же юной леди, что Герберт не в настроении танцевать с кем-то и что он в принципе не танцует с девушками.
Она ребенок, смотри на неё, как на ребёнка, смотри… Тьма, спасите меня!
Галантный поклон и взгляд глаза в глаза, протянутая рука и настороженный взгляд. Герберт видел реакцию Страцимиров на себя и свой вид. Если девчонка такая же - то вежливо откажет ему, побрезговав и освободит Герберта от этих обязательств.
- Леди Катарина, разрешите пригласить вас на танец.
Робкая и счастливая улыбка отразилась на губах ребёнка, обрекая Герберта скакать по залу несколько минут. Что же, достоинство он со своим видом не потерял, выдерживая идеально прямую осанку и завидную лёгкость движений и прыжков, и под конец даже немного развеселился, разговорившись с девочкой. Правда после танца Герберт напоминал лешего, со вздыбленными чёрно-синими волосами и красным носом - от неё пахло геранью (которая была изящно вплетена в волосы) настолько, что у Герберта уже щипало в глазах и он изо всех сил сдерживался, чтобы не расчихаться и не раскашляться во время танца.
- А теперь прошу меня извинить, - поцеловав маленькую руку, ради чего ему пришлось согнуться в три погибели, Герберт поспешно отскочил в сторону к самой стене, расчихавшись и  раскашлявшись, словно хлебнул чесночной воды. Наверное, он всё же оскорбил её подобным жестом, но ничего не мог поделать. Но первее на его “нетактичность” обратили внимание Стефан и Димитар, хищными акулами двинувшись на виконта. Только вот словесная перепалка не состоялась по причине того, что на вызывающую дерзость Герберт мог ответить только звонким чихом.
- Катарина, вы… аааапчхи! Не поймите АААААпчхи, не правильно, Аааап..кха… Вы великолепно пахните, но у меня аллергия на… Аааапчих… герань, простите, - прикрыв нос, фон Кролок еще раз вежливо поклонился, злобно щурясь на издевательские смешки близнецов, и сбежал из зала, всё еще звонко чихая по пути.


Первые лучи солнца коснулись замковой крыши, но глубоко внизу, в склепе, еще никто не спал.
Рассвет Графа фон Кролока был ознаменован не покойным сном, а бледным белым призраком, который поскрёбся в выделенный ему склеп. От призрака пахло морем, солью и морозной свежестью, которой он пропитался, выветривания из себя запахи цветов и все дурные мысли.
Молча, без слов, Герберт подошёл к Графу, и одним порывистым движением обнял его за шею, спрятав лицо.
- Поговори со мной, прошу тебя.
[icon]https://i.ibb.co/xL21fx8/3.jpg[/icon]

Отредактировано Herbert von Krolock (Пн, 22 Апр 2019 00:57:44)

+3

10

Чужие пальцы тянутся к пуговицам под самым горлом и Граф перехватывает их, сжимая, возможно излишне сильно. В глазах его временного камердинера отражается непонимание, и, нотка отчаянного страха:
- Ваше Сиятельство позвольте я помогу…
- Я всё еще способен справиться с камзолом сам, - тихое вибрато у самых ушей вызывает оторопь и почти первобытный ужас вереницей морозных иголок вонзающийся в позвоночник. А если чуть скосить глаза – Силы ада – совсем рядом, из-за искривлённых усмешкой губ - острые клыки. И терпкий запах чего-то горького и ядовитого от длинных волос цвета вороного крыла - душитдушитдушит, - так чем же ты мне можешь помочь?
- Хозяйка… Госпожа Страцимир… она приказала…я, - набор слов никак не хотел складываться в доступное для понимания предложение, и насмешливый взлет бровей Графа этому никак не способствовал. Камердинер ещё раз попытался аккуратно высвободить руку из цепких пальцев Древнего, но успеха не добился, - Если вам не нужна моя помощь, чтобы подготовиться ко сну, - и что это за заискивающие, жалкие нотки в голосе – позвольте поинтересоваться? – Могу я идти?
- Безусловно, - его рука опадает лишенная поддержки и шлепается о бедро. Граф отходит прочь, словно и не было тех кошмарных минут тет-а-тет для его собеседника, поворачиваясь спиной к несчастному и самолично расстёгивает эти треклятые пуговицы.

В гостевом склепе мертвенная тишина, стекающая алыми разводами по граням хрустального бокала в руках Графа фон Кролока. Он, в простой белой рубахе, притворяется, что увлечен немецким фолиантом XIV века об искусстве отравлений, на самом деле терпеливо ожидает своего предрассветного гостя. Лишних сомнений в этом нет – разве не должен он изучить повадки собственного сына – Герберт наедине с собой весь этот месяц занимался самоуничтожением.
Герберт наедине с собой последние несколько часов – пытается восстановить душевное спокойствие, но самому ему не справится, и поэтому он придёт за помощью к тому, кто примет его любым.
С пожелтевших страниц осыпаются чернильные буквы – подушечки пальцев начинает едва заметно пощипывать. Какое изящное коварство – пропитать отваром кантареллы бумагу, и, к концу чтения ты познаешь все тайны ядовитого искусства на самом себе. Граф потирает пальцы, поднося их к губам и вдыхает едва ощутимый земляной запах – он ощущал его однажды на светлых, разметавшихся немытой паклей волосах. Да, именно кантарелла пробивалась сквозь грязь тела и дурноту душной трактирной комнаты под крышей, в ту ночь, когда он обнаружил своего сына при смерти... 

1737 г. Декабрь. Трансильвания – Австрия.
Герберт вновь был увлечён.
Это такое очевидное известие кричало с каждой строчки очередного письма от сына из Вены. В столе Графа их скопилась уже приличная стопка, вызывающих скорее терпеливое смирение (двенадцать из них были посвящены «ужасной австрийской моде»), нежели чем желания знать, что с наследником всё в порядке (около восьми повествовали о быте австрийских студентов – «они совершенно как солдаты, рара»).
Вообще-то Герберт писал ему каждую неделю, но в последний месяц количество писем сократилось вдвое, а те, что приходили, был полны абсолютного восторга относительно «дорогого F.». Кто был этот человек Граф не знал, а сын не торопился раскрывать любовника, в лучших своих традициях выдерживая интригу. По всей вероятности, знакомство или хотя бы тайна имени должны были быть раскрыты к Рождеству.

- Ваша светлость, - слуга Герберта поклонился и шмыгнул носом. Мальчишка, очевидно, насквозь промёрз пока продирался через снежную пургу, завладевшую Карпатами, - Виконт фон Кролок прислал для Вас письмо и мне приказано не возвращаться обратно в Вену.
- И, позвольте узнать, почему? – Граф покрутил тонкий конверт из богемской бумаги между пальцев.
- Виконт отчислился из университета. Теперь он будет учиться в Берлине…

Лист бумаги просвечиваемый свечой искрился восторгом сына, буквы слов, в трепете огня словно танцевали, немыслимым образом передавая интонацию и даже жестикуляцию молодого наследника. Чего нельзя было сказать о несколько смущенном состоянии Графа.
«… уверен, ты гадал кто-же захватил все мои мысли? Так вот, теперь, когда я еду в Берлин встречать с ним Рождество – могу признаться. Это Фридрих Гогенцоллерн, наследный кронпринц Пруссии…»
Бумага оказалась смята в кулаке. Фон Кролок стеклянными глазами посмотрел на пустующее в темноте кабинета кресло сына – слуги обмахивали пыль с подлокотников и спинки каждый день, но для самого Графа был абсолютно очевиден тот факт, что вряд ли замок когда-либо в будущем услышит смех Герберта, если тот свяжет свою жизнь с смертным человеком. Но, Фридрих Гогенцоллерн не был обычным смертным хотя по большей части не представлял из себя ничего, а вот его отец…

Вскоре в замок пришло еще одно письмо, на этот раз из Берлина – сухая записка о прибытие Виконта фон Кролока ко двору. Почему Виконт сам не написал письмо оставалось лишь вопрошать пустому месту, так быстро уехал почтовый гонец.
Вся эта складывающая ситуация не нравилась Графу от слова «совсем» - прибывающий в неведенье, не получающий писем от сына в течении месяца, он готовился отбыть в Пруссию ко двору, так быстро, как только сможет. Стоило многое подготовить к своему возвращению в европейский свет – Кролоки не появлялись на исторической родине больше пятнадцати лет и наверняка аристократия заинтересуется тем фактом, что Граф ничуть не постарел за истекший срок.
Но, а пока Граф фон Кролок написал сдержанное, краткое письмо на имя сына и отправил его в Берлин.
Ответ пришел лишь через три недели.
Когда он почуял кровь на листах бумаги взгляд заволокло мутной пеленой. Этого было довольно для того, чтобы, едва дождавшись заката и обжигая крылья в последних лучах заходящего солнца, огромный нетопырь взметнулся над башнями замка и устремился в сторону границы с Венгрией. 

Те две ночи которые Граф пережил в полёте за ним тянулся кровавый след – забыв об осторожности и церемониях он кормился при каждом удобном случае, полагая, что в самом худшем развитии событий ему придётся сражаться при свете дня за жизнь своего сына. Недолго сражаться, но, сейчас, он был готов повторно заключить договор со всеми демонами Ада, чтобы события не приняли печальный исход.
Не так много времени прошло, как Изабелла уснула на его руках и её смерть до сих пор отдавалась болезненным внутренним криком. Фон Кролок, иступлено рыдающий над телом жены обещал сохранить единственное, что у него осталось в жизни – Герберта.
И если тот покинет Графа, то для чего ему жизнь в вечности?

Когда он вступил на берег озера Гёссельсдорф в трактирном доме напротив были погашены все огни, кроме догорающей свечи в комнате под крышей…

Он пришел, лишь на час опережая рассвет;
Он принес на плечах печали и горицвет (с)

Огарок свечи окончательно расползся по подсвечнику, когда Герберт, с запахом моря на чёрных волосах, ворвался в склеп и мгновение спустя оказался в кольце рук отца. Уткнувшись Графу в плечо, он просил о разговоре надломленным, уставшим голосом.
Это ли тебя мучило всё время?
Отстранившись, но не выпустив сына из-под защиты свои рук фон Кролок внимательно посмотрел в бледное, осунувшееся лицо Виконта – тронь и облетит мороком тлена – тёмные вены бились на висках, хриплое дыхание опаляло сухостью. Сына мучала жажда, но замечал ли он её?
- Мы обязательно поговорим, - он приподнял сына за подбородок заглядывая в глубину зелени глаз, - после того как ты отдохнёшь.
Естественно он постарался бы возмутиться, но, Герберт фон Кролок был лишь тенью себя прошлого, полного сил и энергии, и сейчас не смог сопротивляться ни силе удерживающих рук, ни примитивному гипнозу отца. Расширились зрачки, дыхание выровнялось и Древний провел ладонью по векам Виконта закрывая их, а после подхватил обмякшее тело на руки и бережно уложил того в открытый саркофаг.

Два дня спустя.

Колокольный звон огласил весь склеп звоном, тысячекратно усиленным глухим подвальным эхом. От такого грохота и вибраций с потолка посыпалась грязь и мелкий мусор.
- Эй, Кролок, - дерзкий голос Стефана Страцимира, а затем и он сам сунулись в саркофаг Виконта, - Ты там не помер часом?
Вампир захохотал, довольный шуткой, и отпрыгнул поодаль, дабы избежать столкновения с проснувшимся наследником фон Кролока. Его брат, всё это время стоявший поодаль с злополучным колоколом в руках глумливо изобразил петушиный крик, и дёрнул за язык повторно, оглашая склеп еще более громким звоном.
Возможно, следом за таким радушным пробуждением последовали бы не менее радушная перепалка на словах и деле, если бы близнецы вдруг затравленно не оглянулись и не вытянулись по стойке смирно. В склепе потянуло болотной тиной, а в глубине темноты коридора полыхнули два ярко-красных огня.
Колокол упал под ноги Димитра.
Алые всполохи приближались, постепенно угасая, и, когда в свет свечей выступила маленькая фигурка Катарины, то об демоническом огне напоминали только тихое тление углей в глубине её взгляда.
- Госпожица, - братья синхронно поклонились.
- Вы опять пристаете к Виконту? – она забавно уперлась руками в бока и гневно взглянула на вампиров снизу-вверх – зрелище несомненно было умилительным, если бы не тот факт, что наследников Страцимиров затрясло словно осенние листья на ветру, - Так нельзя! Он наш гость! Извинитесь!
И она обвиняющее ткнула тонким, изящным пальчиком в грудь Стефана.
Воздух завибрировал вокруг, тело вампира изогнулась дугой, словно в него попал снаряд, и Стефан Страцимир от лёгкого тычка сестры с лёгким всхлипом пролетел все пространство склепа рухнув под ноги Герберта.

- Тебе надо поесть! – Катарина сидела на одном из саркофагов и болтала ногами, наблюдая за Виконтом. Её братья ретировались прочь из склепа после хриплых обрывочных извинений, - Так батюшка сказал, перед тем как они с Графом ушли на побережья обсуждать что-то важное, - девочка сморщила нос, высказывая своё пренебрежение «важным делам», - И матушка послала в склеп слугу с кувшином, а за ним увязались Стефан и Димитр. Но, я тебя спасла, - она гордо выпрямилась, - И буду защищать – они меня боятся, - она немного помолчала, словно обдумывая следующую фразу, - Я ведь старшая. И наследница – так матушка говорит. Только голос у нее почему-то становится грустный.
Катарина спрыгнула с каменной домовины и покрутилась на носочках.
- Ты собирайся, а потом я провожу тебя до дверей – Граф ждёт. До моря сам дойдешь? А то я не покидаю замок…

Отредактировано Graf von Krolock (Вт, 23 Апр 2019 00:02:08)

+3

11

Колокольный звон эхом отдался в потёмках разума, вынуждая разлепить тяжёлые веки и на автомате подняться, приняв сидячее положение. Для того, чтобы нос к носу столкнуться с… Тьма милосердная, за что?
Ощерив злобно клыки, виконт совершенно не аристократично шваркнулся на нарушителя спокойствия, но тот ловко отскочил от сонного вампира, повергая фон Кролока в тихую удушающую ярость от того. что тот не может сейчас вскочить и вытрясти из этой буйной золотистой башки всю дури, а второго не может запихать в колокол и постучать по нему тяжёлым предметом, например крышкой от саркофага. Но отсутствие долгого отдыха и голод, к сожалению, уже слишком заметно сказывались на реакциях Герберта, делая его вялым и медлительным на реакции.
Я вас еще поймаю, тараканы рыжие!
Беспринципность и шумное бахвальство этих варваров изрядно бесило утончённую натуру Герберта, выражающего своё раздражение кривой брезгливой гримасой, с которой он наблюдал за кривлянием близнецов.  К звону в совершенно пустой голове добавился неприятный смех вампирёнышей, которые ржали как жеребцы в гоне. Более дальний жеребец снова ударил в колокол, от звона которого обсыпались старые камни свода, отколовшись прямиком на блондини… нет, на чёрно-синие волосы Герберта. Вспоминая минувшие события, виконт неуверенно коснулся волос, подцепив одну прядь и поднёс её к глазам, внимательно рассматривая. Чёрный волос резал привычно восприятие своей натуры и сущности, что-то переворачивая внутри и жалобно скребясь осознанием своей ошибки. Вчера ему казалось это дерзким и смелым, сегодня же...  А сегодня наступило когда? Сколько он тут проспал?
Проспал…
Острая обида на отца неприятно вонзилась серебряным клинком между шестым и седьмым ребром, тут же приглушая всю злость на надоедливых Страцимиров и тем самым спасая их от участи быть растерзанными злобным трёхсотленим вампиром, который в итоге удосужил их только суровым мрачным взглядом и тихим шипением. Вспомнился внимательный взгляд серых глаз, тихий серьезный голос и руки, крепкие и сильные, которые легко подхватили его. С каких пор Герберта можно было свалить банальным гипнозом? Отцу еще предстояло выслушать его недовольство, а пока надо было разобраться с близнецами, сложив их в форме кубика-рубика в колоколе. Желательно по частям.
- Петухи деревенские, - выбравшись из саркофага, помятый, лохматый и злобный, Герберт двинулся на Стефана, - кто вас вообще пустил сюда? Это Графские покои! - только вот возмущение застряло на полуслове, когда все трое повернули головы в коридор, уставившись на красные точки глаз, сияющих в мрачном проёме. Виконт заинтересованно приподнял бровь, шумно втягивая воздух, а вот Стефан и Димитар отреагировали испуганными окаменевшими стойками.
“Ну надо же, а девчонка этот табун пони в узде держит,” - ооо, с каким удовлетворением Герберт наблюдал за полётом Стефана, который пыльным мешком с грациозностью старого оборотня приземлился прямиком в ноги виконта, ткнувшись носом ему в ботинок. Он еле сдержал желание этим самым ботинком изящно дать поджопник послушно крякнувшему извинения Стефану, проводив побег близнецов широкой весёлой ухмылкой.
- Катарина, приветствую, - когда пятки старших (младших? Как же у них всё запутано) Страцимиров перестали сверкать вдалеке, Герберт повернулся к девочке, уже уютно устроившейся на саркофаге. Та с детской непосредственностью тут же завалила фон Кролока информацией, избавляя его от ненужных вопросов. Значит старшая сестра, обращённая раньше Стефана и Димитара. Это было любопытно, но в отличие от Страцимирских мальчишек, сам виконт был деликатен и вежлив, он прекрасно знал, когда стоит задавать вопросы, а когда не время вдаваться в подробности. Чуть позже он непременно выяснит, как же так получилось, а пока он лишь вежливо склонил голову в знак благодарности, принимая эту ненужную ему, но милую в своей детской наивности забоу.
- Выходит я под надежной защитой, - подмигнув девочке, Герберт с интересом изучил оставленный слугой кувшин, принюхался и… кисло отодвинул его, почувствовав, как внутри желудок неприятно скрутился приступом тошноты. Кровь до сих пор вызывала у него отвращение, как и любая мысль о еде, - ммм, что-то я не голоден, - всё веселье разом пропало, когда виконт отошёл от кувшина, пропуская пальцы сквозь пряди чёрных волос. Отвлекайся не отвлекайся, а главные проблемы никуда не денутся, как и то, что их необходимо начинать решать, пока не стало слишком поздно,  - сколько я спал?
Ответ Герберта не обрадовал.

Сопровождением маленькой госпожицы пришлось воспользоваться сразу же, чтобы найти в незнакомом лабиринте чужого замка свою комнату. Сколь бы взбалмошно Герберт себя не вёл, но привести себя в порядок было просто необходимо, хотя бы как минимум умыться, причесаться и сменить панковский наряд на свежую чёрную шёлковую рубашку, подвязанную под горло чёрным бантом и менее дырявые, то бишь более приличные штаны, накинув сверху узкую кожаную куртку без каких либо излишеств. Без устали болтающую Катарину пришлось занять разглядыванием папки с фотографиями клуба, которые были разбросаны по всему покрывалу на кровати, пока сам виконт приводил себя в порядок в уборной комнате.
- Итак, я готов. Смотри, что у меня есть для тебя. Считай это знаком извинения за то, что так нетактично обчихал тебя на балу. Давай я помогу завязать, - выбрав для маленькой вампирши широкую шёлковую ленту жемчужного цвета, украшенную россыпью многочисленных алмазов, искрящихся своими гранями при малейшем попадании на свет, Герберт ловко завязал её роскошные золотистые локоны в хвост. Повезло, что Адальберт помимо необходимого минимума зачем-то сунул в личные вещи виконта его шкатулку с украшениями. Раз теперь у самого Герберта волосы были слишком короткие и цветастые для подобных изысков, он мог побаловать девочку, так счастливо зулыбавшуюся на сияющие камни. Точно так же, как всегда с удовольствием их раньше разглядывал сам виконт. В совершенно иной жизни.
- Вам к лицу, миледи, - игриво дернув бровями, Герберт изобразил восторг и протянул девочке руку, за которую та ухватилась, поведя виконта к выходу. Петляние по замку способствовало беседе, да и Катарина легко умудрялась вовлечь Герберта в это незатейливое дело, но свой главный вопрос фон Кролок так и не задал, понимая, что это может быть неприятным и болезненным воспоминанием для девочки, отказывающейся покидать стены замка.


Герберту нравился морской берег, дикий, свежий, с солёными холодными брызгами, осыпающими его с ног до головы, когда шумные чёрные волны разбивались об острые камни, подгоняемые весенним ночным ветром. Герберту нравилась вода, в которой искрилось отражение луны, плескаясь лунными искрами на неспокойной глади, искрясь тысячами светлых бликов, переливаясь и угасая в глубоких водах, у которых чёрной фигурой застыл Граф, взирая на раскинувшуюся перед ним безмятежную картину. Хотел бы Герберт знать, о чем сейчас думал его отец, устремив свой прозрачный взгляд вдаль, но мысли древнего вампира были уже давно непонятны и непостижимы для его сына, который так до конца и не понимал, что же происходит. С ним, с самим Графом. С ними двумя. Всё, что было между ними, когда оно успело превратиться в ледяную стену, отгородившую их друг от друга? Стена была разрушена, но боль недосказанных слов всё еще отравляла изнутри, как и страх, прочно засевший внутри их обоих. У каждого он был свой, но разрушающий одинаково. Герберт устал от этого разрушения и всё что он хотел - это побыть в тишине рядом с отцом, чтоб тот не гнал его от себя, чтоб тот… Чтоб Герберт ему был тоже нужен. Так же, как самому Герберту нужен был Граф.
- Ты применил на меня гипноз, - поровнявшись с отцом плечом к плечу, Герберт вместо громких восклицаний и обид лишь спокойно констатировал факт, сухо и болезненно, задетый подобным пренебрежением, как будто… как будто он был не равный, а низший, ненужный вампир, - а ведь раньше на меня гипноз не действовал… Что изменилось? - поджав губы, виконт повернулся, упрямо глядя в глаза Графу. Неуверенно потянулась тонкая рука к отцу, чтоб взять того за руку, но в последний момент остановилась, лишь коснувшись рукава пальцами.
- Мне тебя очень не хватает, папа… И мне страшно.
[icon]https://i.ibb.co/xL21fx8/3.jpg[/icon]

Отредактировано Herbert von Krolock (Чт, 25 Апр 2019 00:15:34)

+3

12

Герберт фон Кролок
Умер на девятнадцатом году жизни
В Рождество Господне 1737
Покойся с миром

Фридрих дрожащей рукой заглушил рвущийся из искривлённого рта вопль отчаянья. Он, разодетый по последний моде для торжественной церемонии – нелепый во всех этих шелках – сжался_съежился, будто все внутренности скрутило в болезненный узел.
Как же так?
Короткая записка трепыхалась в влажных пальцах словно белый флаг капитуляции, а в заслезившихся глазах рваной нитью пульса билось – умерумерумерумер – ладонь с силой вжалась в подбородок, потому что жалкий слезливый всхлип уже донёсся из-за сомкнутого пожатия.
- Euer Gnaden? – позади скрипнула дверь, - Die Zeremonie beginnt.
Слуга не решился войти, лишь постоял несколько секунд у приоткрытой щёлки двери, глядя как в отблеске камина пляшут тени на стене. Его господин будто бы согнулся в три погибели над столом, скорей всего репетируя речь – все знали, как тяжело даются Фридриху Гогенцоллерну публичные выступления.
С треском и искрами рассыпалось лопнувшее в очаге полено, и он вздрогнул, так чётко услышав среди шороха осыпающегося пепла это певучее, мягкое «Фриц…?!» - по щеке скатилась крупная слеза и судорога исказила и без того некрасивое лицо Фридриха.
Крупная капля упала на раскрытый пергамент вернувшегося из Трансильвании письма и смазала аккуратные, чуть нервные буквы – ответом на столько тщательную просьбу немца оказалась траурная записка.

«Мой дорогой H. Могу ли я еще обращаться к тебе «мой»? Мы расстались на столь неясной ноте, и, вот, прошло не менее чем два года, а эта недосказанность убивает меня. Спешу сообщить, что мой батюшка скончался – мир праху его – и теперь я буду коронован как император. Ты всегда смеялся над немецкими чопорными церемониями, но я был бы счастлив видеть тебя в тот момент, когда корона коснется моей головы. Прошу приезжай. Как и прежде, твой F.».


Он, в порыве отчаянного бешенства, застонал и смял скатерть погребая в ней подсвечник, чернильницу, письмо, записку и даже красивую серебряную подвеску, украшенную мелкой россыпью алмазов – подарок, который как ему казалось смягчит нрав Виконта -  всё это в плотном коконе ткани полетело в огонь, когда сам Фридрих оседал у ножки стола, пряча лицо в ладонях.

31 мая 1740 года на прусский престол взошел новый император – Фридрих II. Торжественная церемония венчания на царствование не проводилась – император лично настоял на этом, так и не позволив короновать себя публично.


Морская гладь, беспечная и зеркальная была обманчива. Граф фон Кролок помнил в какой шторм попал корабль везший семью прусских аристократов к румынскому порту Констанца, и, после этого, морю не доверял.
Сложно было сказать, кому он вообще доверял в жизни земной или не-мертвой, кроме себя самого – твёрдое убеждение «хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам», могло бы быть девизом семьи фон Кролоков, если бы такой ей был вообще необходим, потому как беспечность и наивность наследника рода порой нивелировало все старания его отца.

Граф открыл глаза в тот момент, когда Герберт поравнялся с ним и медленно развернулся, чтобы, как и прежде, не скрывая ничего, быть лицом к лицу. Тихий, шуршащий, будто палая листва под ногами, голос Виконта сливался с плеском волн – он был уязвлен, обижен и всё так же несчастен, запутавшийся в лабиринте своих страхов и сомнений.
- Гипноз и не подействовал бы, если бы ты не довел себя до состояния неофита, - чтобы увидел Герберт в зеркале, если бы мог отражаться в нем? О, Граф был уверен, что при лучших стечениях обстоятельства его сына от зеркальной поверхности было бы не оторвать, сейчас же из-за нехватки еды истончившаяся кожа обнажала тёмно-синие вены. Тронь и расползется под пальцами уродливыми синяками порвавшихся сосудов, - Мне казалось, что урок о необходимости питаться кровью был тобой усвоен очень давно. Или же, мне необходимо кормить тебя насильно?
Пальцы Виконта скользнули по рукаву камзола Графа и остановились у манжет, скрывающих запястья – именно там под свежими шрамами, оставленными освещенными путами, всё еще находился рванный след от укусов молодого, только обратившегося вампира.
- И мне страшно
Сколько раз он слышал эту фразу? Детское «мне страшно» из-за зловещих теней в отблески свечи, хотя единственное чего бы стоило бояться маленькому ребенку – его собственный отец, тени не отбрасывающий. То подростковое залихватское «страшно» в приступе восторга, когда молодой наследник постигал искусство верховой езду.
Но самое действительно_пугающее «страшно» надувалось кровавой пеной на посиневших губах и упрямо не хотело идти из головы Графа вот уже многие десятилетия – он на кроткий миг прикрыл глаза, принимая решение сложное и лаконичное. В конце концов – если хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам.
- Возможно, мне стоило проявить больше такта, учитывая тот факт, что ты некоторое время считал меня погибшим, - Граф осекся, понимая, что еще немного и его «утешительная речь» перейдет в формат очередной нотации, - Прости. Я понимаю твою состояние – мне тоже было страшно однажды. По-настоящему страшно…

1737 г. Декабрь. Трансильвания – Австрия.

Когда он вступил на берег озера Гёссельсдорф в трактирном доме напротив были погашены все огни, кроме догорающей свечи в комнате под крышей – чуткий слух уловил хриплое, обрывочное дыхание, срывающееся с губ того, кто тщетно пытался согреться, но понимая, что это не воздух вокруг стал морозным. Это смертное тело предавало и отпускало тепло.
Всё еще не веря - не желая верить – вампир, как это бывало не единожды, ступил на деревянный низкий подоконник и лишь на мгновение взглянул сквозь мутное стекло, для того чтобы с грохотом распахнуть хлипкие ставни, которые вообще не были предназначены для того, чтобы их кто-то открывал.
Покой старого трактира был нарушен – где-то внизу заворочались под пуховыми одеялами хозяева, даже во сне ощущая, как их дом наполнился могильным холодом, шёпотом и шорохами – вампир пришёл за своей жертвой – в Трансильвании сказали бы так.
Но в этот раз всё было иначе.

- Герберт, - болезненный всхлип был ему ответом, когда то-что-осталось-от-Виконта-фон-Кролока протянуло руки в намеренье обнять, но лишь прочертило пальцами по ткани неизменного плаща. Граф, упавший на колени, среагировал мгновенно спустя секунду укачивая в объятиях своё дитя, словно и не прошло тех восемнадцати лет – сын так же доверчиво льнул к его груди, бредя в горячке – предсмертной горячке – так тихо, что можно было различить лишь отдельные слова.

- Упо...ить..я… ..во..их…об…я…х…

Он беспомощно заскрипел зубами. Всё это было так знакомо – белые волосы, слипшиеся в поту, тонкие, обескровленные руки и шёпот смирения – Изабелла вновь умирала на его руках, теперь окончательно и бесповоротно. Мог ли он допустить это вторично?
Герберт запрокинул голову, обнажая шею, на которой едва проступала бьющаяся из последних сил жилка – и Граф застонал, прижимаясь лбом к макушке сына и вдыхая его запах. Тогда-то он и почувствовал – сквозь грязь, гниение и тлен – тонкий, земляной запах яда. Алая пелена упала на взор и сын тихо всхлипнул сжатый стальными объятьями.
Изабелла уходила по велению Божьему – так ему всегда хотелось верить.
Герберта же пытались убить. Отобрать у Графа фон Кролока раньше положенного смертному срока его сына…
- О, Тьма, - выдохнул, прислушиваясь как все глуше и глуше стучит сердце Виконта за клеткой ребер. Счёт шёл на минуты – как и хотел Герберт, отец пришел к нему в час смерти.
Но, как бы это не было эгоистично – он не мог его отпустить. И, гореть ему в аду за это решение, но тот дар, что Граф так и не смог вручить своей несчастной жене получит её сын.
- Мой сын, - шепчет он. Клыки удлиняются – мог ли Его Сиятельство подумать, что ему будет так страшно укусить собственного сына? Обратить, а не убить – против воли, подчиняясь лишь вампирскому инстинкту разгоняется, стучит не-мертвое сердце в груди, словно насмехаясь над затихающим живым, - мой мальчик, мой дорогой мальчик – простишь ли ты меня?
Чего он ждал? Понапрасну оттягивал момент этими лишними сантиментами.
Лишь бы ты был жив – бьется безумная мысль в голове, которой упрямо вторит разум – живым Герберту уже не быть. При любом исходе.
Тонкие пальцы чертят линию скул и Граф в удивлении встречает вполне осмысленный взгляд Виконта.
- Не… здесь…
Конечно, не здесь, не в этом грязном пристанище людей – хлопают оконные створки и осыпаются осколками стекла. Хозяйка этажом ниже, вздрогнув, просыпается. 

Он никогда не заботился о дальнейшей судьбе своих жертв – станут ли они неофитами или умрут от потери крови, так беззаветно поддавшись чарам вампира, но Герберт… он отвёл с лица сына волосы, замечая, что падающий снег замирает снежинками на выбеленных болезнью лбу и щеках. Не тает.
Слабые пальцы на его рукаве разжались и упали – последний вздох, сорвавшийся с бледных губ Виконта прозвучал в тот миг, когда клыки вампира вонзились в шею Герберта. Для Графа весь мир окрасился алым, на миг он перестал что-либо понимать, отдавшись первородному инстинкту, но кровь была отвратна на вкус – почти гнилая. Ядовитая. Немногим усилием воли он сумел оторваться, в немом ужасе глядя в прозрачное лицо сына – минута отчаянья, ни с чем более сопоставимая.
Опоздал? Протянул с этими чёртовыми сантиментами!
- Господин? Что вы там делаете? – в свете зажженной свечи, хозяйка трактира вглядывалась в очертания фигур двух людей у кромки озера.
Граф дрожащими пальцами очертил контур губ сына кровавым следом, и тот дрогнул – обращение началось. А для его успешного протекания необходима была кровь – много крови.

- В ту ночь я думал ты умрёшь на моих руках, не перенеся инициации – кусал тебя вновь и вновь. Поил кровью собственной и тех людей… Тьма, на что был похож тот трактир, до крыши залитый алым, - голос Графа дрогнул и он, скорее неосознанно прижал руку к губам, помолчав, - Я усомнился. Усомнился, что ты так же силён, как и был я при обращении – но ты справился. Удивительно легко принял свою новую ипостась и мой страх будто бы отступил. Но, Герберт, прошу ответь – винил ли ты когда-нибудь меня за случившееся?
Всю жизнь его учили быть жёстким и жестоким, ведь только сильный может выжить в этом мире – таким он и был, не допускавший более никаких сантиментов. Похоронивший чувства и нежные привязанности глубоко внутри мёртвого сердца.
Тогда откуда это отчаянье в голосе?

So close no matter how far
Couldn't be much more from the heart
Forever trusting who we are
And nothing else matters (с)

Отредактировано Graf von Krolock (Вс, 12 Май 2019 19:32:42)

+3

13

Хоть они и стояли на берегу моря здесь и сейчас, напротив друг друга так близко, что казалось в глубине глаз невозможно сокрыть совершенно ничего, даже маленькой тени неуверенности или сомнения, создавалось впечатление, что каждый из них непомерно далек. Как от друг от друга, так и от времени, сопровождающего их бессмертие здесь и сейчас. Вся эта недосказанность, недомолвленность, соединённая вкупе с пережитыми страстями и гнилым страхом, припорошенным холодным одиночеством, они разрушили их хрупкую идиллию, превратив в тех, кто за глазами другого не мог увидеть правду, застряв в мире собственных иллюзий и холода.
- То, что у меня нет сил сопротивляться гипнозу, отец, не значит, что на меня надо его применять, - тихий шелест голоса окрасился ярким возмущением, придавая речи блондина лёгкий оттенок привычных красок_эмоций в разговоре. Или же это была маскирующая попытка скрыть своё собственное удивление, мелькнувшее в глубине тусклой, почти бесцветной зелени глаз. Герберт чувствовал усталость, но не понимал, насколько сильную. Как и не ощущал жажду, о которой свидетельствовал весь его внешний вид. Сухо поджав губы, виконт нехотя приподнял собственную руку, рассматривая бледную кожу, настолько прозрачную, что сквозь неё отчётливо просвечивали яркие синие вены, расползающиеся уродливым узором паутины по его телу, которую так эффектно оттеняли добавившиеся волей Герберта синие пряди.
- Не делай так больше, пожалуйста. И не надо меня насильно кормить, от этого мой аппетит не проснётся, - поморщившись на разумное замечание, Герберт вспомнил недавний кувшин с кровью и искренне скривился, словно представил перед собой гниющее мясо, сопровождаемое… тем_самым_запахом, сочащимся вместе с бродящей кровью и старой ссохшейся сукровицей и гноем под тяжестью вспоровших плоть до самых костей цепей, - меня тошнит, - жалобно пискнув, вампир спрятал побледневшее лицо в ладонях, справляясь с подкатившим приступом и глубоко выдыхая, вновь посмотрел на отца, удивлённо приподняв брови. Отец никогда не признавал своих страхов, не говорил о них, и Герберт даже думал порой, что фон Кролок и вовсе не способен испытывать это чувство, поборов его давным давно и возвысившись над ним. И всё же, оказывается, ему страх тоже был не чужд. Отцу было страшно так давно, что Герберт про это и забыл. И страшно по совершенно той же причине - потерять своего единственного близкого.
Они медленно ступали по каменистому берегу вдоль кромки воды. Вокруг, казалось замерло всё, пока шептал_шелестел голос Графа, рассказывая историю, которая была так хорошо знакома Герберту, но о которой он никогда не знал с другой стороны. И ничего не спрашивал о той ночи, не вдаваясь в гнетущие подробности. То предательство близкого друга и помощь отца, который совершил практически невозможное, отыскав в чужой стране по остывшим следам сына, расставило все приоритеты в посмертной жизни Герберта, сделав из него того, кем он в итоге стал.
- Я мало что помню после того, как оказался с тобой на берегу. Какие-то обрывки чувств, эмоций, образов, - запустив растопыренные пальцы в волосы, Герберт откинул их назад, но ветер тут же снова налетел сверху, разбрасывая короткие пряди по лицу, вновь закрывая его глаза, - помню, что я сильно испугался и что было очень больно. Не в момент укуса, а после. Помню, как меня выворачивало от крови. И всё. Дальше я помню только наш замок. И тебя. Хотя с той ночи я запомнил ещё один момент - невероятный вкус и запах твоей крови. Они выбивались на остальном фоне и приглушали всё, врезавшись в память. Знаешь, отец, - резко остановившись и развернувшись на месте в грациозном па, Герберт поймал его руку за рукав и куда смелее коснулся холодных пальцев, заключая их в свои ладони и поднося к лицу, чтобы прижаться к ним щекой, закрывая глаза в этом мнимом ощущении прикосновения и защиты, которых ему сейчас так не хватало, - возможно ты не зря усомнился во мне. Я и сам часто сомневаюсь в себе… Особенно в ту ночь, когда нашёл тебя на той проклятой базе. Я перед этим и сбежал в Карпаты, потому что сомневался и винил. Но только себя. Никогда я не винил тебя и уж тем более никогда и в мыслях не было винить тебя в том, что случилось в Австрии у озера, - оторвавшись от руки, Герберт едва коснулся кончиков пальцев губами и отпустил руку отца, вновь обнимая его, как совсем недавно, когда пришёл в своей растерянности искать помощи, наконец-то решившись поговорить. Болезненно хрупкому_прозрачному ему было просто необходимо почувствовать поддержку отца рядом, чтобы тот разбил осколки этого льда, выросшего меж ними, ведь у его сына это не получалось, он был… как всегда слишком слаб. Считал сам себя таковым.
- Я тебе уже говорил это однажды и повторю вновь: я благодарен за то, что ты нашёл тогда меня. И спас, подарив мне еще один шанс на жизнь рядом с собой. Для меня это был самый лучший дар и по сию ночь я ни о чем не жалею, - Герберту даже в голову не могли прийти подобные мысли, ведь он мыслил совсем иначе, легче и позитивнее. И не мог предположить, что этот вопрос столько лет висел неозвученным в воздухе. Висел так долго, что даже голос отца, умеющего контролировать себя в любой ситуации, надломился, обнажив то самое отчаяние, которое хранилось на дне.
- Прости меня и ты… Я так боялся, что стал не нужен тебе, что сам же и оттолкнул в итоге тебя , - голос понизился до тихого шёпота, который предназначался только Графу и никому более, Герберт не хотел, чтоб их услышали и увидели всю его обнаженную боль и уязвимость, которыми он наконец поделился с отцом,  - Именно поэтому мне было так больно тебя потерять и так страшно осознать, что ты сам меня от себя гонишь. Ты был нужен мне после этой страшной зимы, как никогда. И сейчас ты мне нужен. Клянусь, я буду рядом с тобой всегда, папа… И постараюсь больше так сильно тебя не подводить, - потеря отца - самое страшное, что мог когда либо испытать Герберт, сломило его, а за один месяц он смог ощутить весь букет от “смерти” Графа до воскрешенного отчуждения, чем он  и поделился. Точно так же, как с ним поделился его отец.

Но единожды был период, когда порочная тёмная жизнь тяготила Герберта. Время, когда молодой виконт в полной мере осознал ту грань между своим кровавым бессмертием и настоящей жизнью, прощаясь с последним, сохранившимся из истории его жизни.


Ночь с 16 на 17 августа 1786 г. Пруссия, Потсдам.
«Я уже давно стал историей самого себя».

Эта ночь была ничем не примечательна. Такая же пустая, тёплая августовская ночь, какие были и десятки ночей до неё. Душная до отвратительного хрипа. Диск полной луны блеклым маревом висел в туманном небе, освещая неровные тени, а воздух вливался шершавым сухим потоком в лёгкие, раскалённый предшествующим днём.
Окутанный августовским маревом Потсдам погрузился в дрожащее, пугающее ожидание, связанное лишь с тем моментом когда же глашатаи наконец объявят сакральное - король умер.
Да здравствует король, и на престоле воцарится любимый народом Фридрих Вильгельм вместо постаревшего и утратившего былую популярность Старого Фрица.
- Скоро, - сообщали лейб-медики, покидая покои императора.
- Скоро, - шептал им в унисон сам Фридрих, с трудом добираясь до письменного стола и по привычке дрожащей рукой беря перо. Хватит ли у него сил ещё на одно письмо, которое адресат никогда не получит?
Он уже отдал все распоряжения, благословил племянника на царство и просил лишь заботиться о собаках. Да ещё одно…
Но вот прозрачная тень коснулась неосвещенного  конца комнаты и лёгкий ветер принёс тонкий, едва уловимый аромат лаванды, тонущий на грани осязания, словно старый морок.
Шелест утих, а морок запаха остался, шлейфом пробуждая животных поднять головы, принюхаться и… гулко зарычать. Собаки. Герберт не учёл их, когда проскользнул в комнату, а те безошибочно почуяли нежить, вздыбив испуганно шерсть на загривках и спрятавшись под стол к ногам своего хозяина, выдавая своими внимательными глазами более плотную тень, нежели чем все остальные.
Заметив всколыхнувшиеся тяжёлые гардины, Фридрих неловко погладил ближайшую суку, удивленный такой сменой настроения животных, зарычавших в унисон.
А потом его окутал запах лаванды... Заслезились полуслепые глаза, задрожали руки и на пергаменте расползлась уродливая клякса. Его слуги давно судачили, что император де сошел с ума, и сейчас он сам готов был поверить в это - иначе как объяснить тихий шепот зовущий по имени?
- Ты так изменился, Фриц, - не голос, а шелест первого снега, певуче мягкий и лёгкий, как этот витающий в воздухе аромат лаванды… и тлена, - а глаза остались теми же, - раскрытый животными, Герберт, скрываясь за широким чёрным плащом с плотно натянутым на лицо капюшоном, вышел из тени, возвышаясь своей высокой фигурой.
- Кто здесь? - стоило ли ему бояться наемников и убийц? Фридрих все ещё II пережил всех, кто хотел его убить. От тяжёлых гардин отделилась высокая тень, и император, поднялся ей навстречу опираясь на тяжёлый меч убранный в ножны. Миг и обнажилась сталь - собаки заскулив ещё горше забились в угол.
- Назовись, когда стоишь перед императором Пруссии и покажи свое лицо.
Лишь однажды осознание скоротечности жизни касалось своей печатью Герберта фон Кролока, когда солнечные часы его жизни перестали отмерять свой ход, но его отец запустил иной механизм, обратив солнце в луну, и создав беловолосого искусителя, который встряхнул копной идеально гладких светлых волос, откидывая свой капюшон. Он пришёл сюда не для того, чтобы пугать человека, которого когда-то так горячо любил и из-за которого потерял своё право на жизнь под светлым днём. А для того, чтобы еще раз прикоснуться к отголоскам его прошлой еще_живой_ жизни, еще раз взглянуть в эти глаза, и вновь осознать, сколь скоротечна жизнь и как легко можно потерять её, упустить нить счастья из тонких пальцев и опуститься в бездну тьмы. Фридрих был той единственной потерянной нитью, последней, в руках молодого вампира.
- Я тот, кто умер в 1737 году под Рождество, которое должен был провести с тобой, - в глазах Герберта нет того огня жизни, в них нет тепла. От него не исходит больше того опаляющего солнечного света. Но при всём этом в его голосе звучит отголосок той самой любви, преданной и отброшенной. И давно прощённой.
- Фридрих… нет нужды наставлять на меня меч. Я не твой враг и никогда им не был.
Иногда, в часы отчаянья морок ушедшего являлся Фридриху - время стерло из памяти черты лица, переврало голос и исказило сами воспоминания о беззаботных венских днях. Фридрих и сам не ответил бы теперь - были они или нет. Но он прекрасно помнил отчаянье тех ночей в которых мучался, вначале от чувства одиночества и предательства, а после от снедающей боли утраты.
- Ты не можешь быть им!
Меч задрожал в скрюченных артритом пальцах, а на лезвии заплясали отблески свечей. Глухо забилось в груди истонченное болезнями сердце - все это только видеться ему? Безумное видение грядущей смерти, принявшее самый изощрённый образ для пыток.
- Ты не можешь быть им, - ещё тише повторил старик, - Герберт фон Кролок мертв и был предан земле. И я... Я вскоре отправлюсь к нему на встречу. Я должен просить прощения…
Невесомый шаг вперёд и тонкие пальцы блондина скользят по дрожащему лезвию меча, высекая лёгкие царапины острыми крепкими когтями. Противный скрючивающий звук, сопровождающий это действие эхом скользит по комнате, от него еще больше крючатся в углу за хозяином собаки, жалобно рыча, а самого Герберта это заставляет скользнуть ещё ближе и мягко перехватить меч, убирая оружие из слабых человеческих пальцев, чтобы вложить тут же в них холодную ладонь, всё с той же гладкой кожей, осязаемую и настоящую.
- Фрици… друг мой, - звуки удара его сердца эхом отражаются в голове Герберта. Он _слышит_ его так же отчётливо, как и то, что биться ему осталось совсем не долго. Время Императора Фридриха II пришло, но не морок прошлого станет причиной кончины. Он лишь сопроводит того в последний путь, раз не смог сопроводить в первый. Тихо шелестит ткань плаща - это Герберт опускается вниз на одно колено, чтобы стать ниже и приземистее, не пугать и без того больное сердце человека.
- Ты не встретишься со мной более. Моей душе не суждено попасть даже в ад, - горчит привкус осознания неизбежности собственной беспомощности. Став вампиром, Герберт навсегда лишился искупления своей чистой души, - но ты можешь сказать мне всё сейчас. Я выслушаю тебя. Как и когда-то под клёном… Помнишь, мы часами делились с тобой своими мечтами, стремлениями? Фридрих, загляни в мои глаза. Ты можешь глядя в них сказать, что это не я?
Уставший, увядающий разум старого императора ищет всему объяснение и не находит - тот кто преклонил перед ним колено (шелест клёна и притворно-возмущенный тон - может быть мне ещё и кланяться перед тобой, Фриц?), не может быть тем юношей который... с которым...
Фридрих высвобождает свои ладони из холода тонких пальц и не произнося ни слова вновь садиться за стол. Аккуратно обмакнув перо в чернильницу, он выводит последнее свое распоряжение для приемника - похоронить меня прошу средь тех кто был безоговорочно мне предан всю свою недолгую жизнь.
Ставит роспись и глубоко вздыхает - туман в голове клубится лавандовым цветом - он вновь на ногах, не твердой походкой бредёт к кровати.
- Я не должен был оставлять тебя одного, - он садиться на перину, стараясь не смотреть в сторону призрака. В голосе смирение, - Наплевать на угрозы отца, взять тебя за руку и ввести под своды Сан-Суси. Но когда пришло то письмо в котором ты расставался со мной...
Сердце в болезненном спазме сжимается в груди и старик морщится, сминая пальцами ткань теплого халата. Он тяжело дышит, укладываясь на подушки и даже тянет руку к колокольчику, чтобы позвать врача, но рука опадает и наступают минуты тишины.
С прикрытых веками глаз катятся слезы, западая в глубокие морщины лица.
- Герберт? Это ты? - неверующий голос, от чего-то преисполненный радостью, - Воистину, под этим клёном снятся чудные вещи - мне приснилось, что я стал старым и немощным стариком...представь?
Тихий смех сменяется кашлем - он тянет руку вперёд.
- Хочу спросить тебя - не хочешь ли встретить грядущее Рождество в Берлине? Я был бы счастлив не расставаться с тобой! Я был бы... Герберт?

Герберт осторожно касается протянутой вперёд руки, покрытой морщинами, и гладит сухую кожу, молча стискивая клыки всё сильнее. Вот таким могло быть его будущее. Вот такой могла быть его жизнь, которую он прожил бы, звеня счастливым смехом серебряного колокольчика с живым человеком, который любил его до последнего своего часа. Его жизнь была бы совсем иной. Живой.
- Я был бы счастлив встретить с тобой Рождество, Фриц… - перед ним лежит старик, выжатый временем, обессиленный, погребённый под своим одиночеством и болью, которая будет похоронена вместе с его грядущим покоем, но Герберт видит не его, а того юного мужчину, скрытного, затравленного своей семьёй и положением, но такого искреннего в своих желаниях и ловящего каждый ветреный каприз молодого и гордого виконта, не признающего наследника короны выше себя, но ставящего рядом с собой. Герберт был тем, кто относился к Фридриху на равных, изящно наплевав на все приличия и порядки. И тем, к кому молодой Фриц научился относиться так же. Меж ними не было короны, титулов и обременяющих этикетов. Меж ними были чувства и искренность, угасшая под первым рождественским снегом.
- Я был бы счастлив с тобой… - сильнее сжав холодеющую в его когтях руку, Герберт наклонился вперёд, укрывая лицо Фридриха шёлком своих волос словно белым саваном, коснувшись его губ своими в последнем поцелуе, в котором угас слабый выдох жизни.
Часы Фридриха II остановились. Навсегда.

- Увези меня домой, отец. Пожалуйста, - опустив взгляд в пол, тихо просит Герберт, едва покинув покои умершего друга. Он так долго и упорно уговаривал отца пойти на уступку и позволить ему поехать в Пруссию, что отец согласился, отправившись вместе с виконтом.  Граф хоть и не был доволен подобным решением сына, не одобряя этого, но понимал стремление Герберта, предугадывая и то, что будет дальше.
Они садятся в безликий экипаж, и только там Герберт громко всхлипнув, утыкается лицом в плечо Графа, оплакивая свою потерю и навсегда прощаясь с миром живых.
Последняя нить, соединяющая Герберта с прошлой жизнью, выскальзывает из слабых тонких пальцев наивного юноши, окончательно превращая его в вампира.

Фридрих Великий
Умер на семьдесят четвертом году жизни
В ночь с 16 на 17 августа 1786 года.

Покойся с миром, мой дорогой Фриц.


Берег моря постепенно сменился пустынными прибрежными улицами, на которые отец и сын неспешно вышли под тусклые лучи ночных фонарей. Держа отца под руку (и всё больше опираясь на него, ведь для изморенного жаждой и бессонницей вампира даже такая прогулка казалась уже целым испытанием), Герберт оживал_возрождался, всё больше приобретая красок в своих интонациях и тепло улыбаясь уголками губ Графу. Даже в глазах начинал появляться тот самый хитрый и светлый огонёк жизни, который был присущ только Герберту, сумевшему сохранить эту взбалмошную непосредственность и доверчивость. Граф был прав, отправившись с сыном в эти края - совместная поездка и искренность друг с другом восстанавливали утраченное и разбитое на осколки доверие виконта к своему любимому отцу.
- Papa, а ты никогда мне не рассказывал, что стало с теми, кто убил меня. И ведь с отцом Фридриха… тоже не было случайностью, я прав? Расскажи мне, как ты до него добрался? - спустя почти три минувших столетия Герберт готов был узнать всю свою историю до конца. Он отпустил это так давно, но раз за разом не решался поставить последний паззл мозаики на место, чтобы навеки закрыть двери в ставшую забытой сказкой легенду. Сейчас же его глаза искрились живым любопытством, в котором он уверенно потянул отца за локоть уже в знакомую ему сторону улиц - Герберт шёл в сторону их будущего клуба.
[icon]https://i.ibb.co/xL21fx8/3.jpg[/icon]

Отредактировано Herbert von Krolock (Пт, 3 Май 2019 01:39:19)

+2

14

Простые вещи.

Ночь вступает в свои права полноценно, наполняя воздух густым запахом соли и хвойных, растущих на берегу. Граф, чуть обеспокоенно, но кто разберет в темноте, поглядывает на профиль сына, который вот уже несколько минут как молчит.
- Ты заблудился в воспоминаниях? – слова, что ветер, едва слышны. Граф точно знает в каких закоулках памяти сейчас бродит Герберт, ища отклики той прошлой жизни. Но это всё тупики, помеченные могильными плитами. У каждого из них есть свой собственный лабиринт, в котором лишь один путь выведет на свет, тогда как остальные – да – тупики.
В одном из таких закоулков прячется Древний. Граф вздрагивает и сжимает плащ на груди, безжалостно сгребая пальцами податливую ткань. Там, под одеждой всё_еще_горят шрамы оставленные освещенным, серебряным оружием – и мучать они будут еще очень долго, не один десяток лет, оставаясь фантомами и безмолвным напоминанием о событиях минувших.

Он осознает простые вещи так долго – так непростительно долго – и от этого не по себе. Где та прозорливость и умение предвидеть события, Граф? Когда ты успел так расслабиться, что допустил не просто унизительного пленения со стороны людей, но и предстал перед сыном в виде неподобающем.
Герберт всегда видел его лишь с той стороны, что ему услужливо показывали – без грязи, без ненужной жестокости, без одичалости Древних вампиров. Теперь же Виконт увидел аверс монеты – и это вновь тупик в бесконечном лабиринте вечной жизни. А ведь Граф должен был стать тем светом.
Проклятье. Герберт словно зачарован сказкой в ночи о преображении смертельно_больного юноши в безупр(в)ечное создание, по его мнению. И поэтому он спрашивает простые вещи, от которых все нутро Графа переворачивается.

Тем временем они входят в засыпающую Варну, разморенная теплом дня – редкие, подвыпившие прохожие тому свидетельство. Один из них, обнимающий звонко хохочущую барышню, в пылу бессвязного рассказа взмахивает рукой и задевает шершавую стену дома кулаком… Треск вспоротой кожи на костяшках слышен только вампирам также, как и бьет наотмашь запах свежей крови. Граф реагирует быстрее – он сдергивает с себя плащ, который всё так же зажимал пальцами и горла и укрывает им сына, надежно и крепко приобнимая того за плечи.
Не давая сорваться с места.
Не давая сорваться…
- Оу-оу, дядя – гуляешь на все? - человек, бесстрашный в алкогольном тумане, насмешливо кланяется в сторону вампиров, даже не подозревая насколько близок сейчас к скорой и кровавой смерти.
Граф опускает голову ниже, цедит сквозь зубы что-то про даже «если бы ты остался последним человеком на земле…» и уверенно, не ослабляя хватку, уводит сына прочь, пока тот еще поддается.
Вампирские инстинкты тоже просты. Не всегда удается удержаться при виде свежей крови, и слыша очередной вопрос Герберта, Граф вспоминает тот раз, когда его голову даже не посетила мысль о жажде, когда перед ним полулежал в своем бессилии Фридрих Вильгельм I.

Май 1740 г. Потсдам
Огонь разгорается во мне в один миг. Раньше, чем я это почувствую (с)
Оставить Герберта одного, даже на неделю, не представлялось возможным – еще недавно обращенный, не контролирующий себя молодой вампир, мог очень расстроиться, не обнаружив однажды вечером своего отца на привычном месте в кабинете.
И тогда, по приезду, Граф не обнаружит на привычном месте пары деревень с крестьянами.
Но – дело чести, не пустые слова для дворянина. И потому бдительность Герберта была усыплена Эржебет Батори, о чем, несомненно тоже придется пожалеть в будущем. А также дано обещание, что путешествие Графа не займет более четырех дней и вот теперь он, заложивший руки за спиной, стоял перед парадным портретом Императора прусского, в то время как живой прототип стонал от болей за стеной. 

- Рихард… воды, - камердинер смотрит стеклянными глазами в пространство, не в силах выполнить приказ своего короля. Граф аккуратно вытирает белоснежным платком кровь со своих пальцев приближаясь к роскошному, завешенному балдахином ложу – измученный болезнью Фридрих мечется по мокрым простыням. Располневший до неприличных размеров он в тягость самому себе – приоткрывает набрякшие веки и видит за тонкой тканью балдахина фигуру, - Ну, чего ты встал? Рихард!
Край белой ткани оглаживают пальцы с острыми когтями – император, вначале непонимающе, а после с ужасом смотрит на эту чужеродную_удасающую длань. Как она сжимает нежную ткань, почти разрывая её и как она с силой потянув обнажает уже его самого.
- Кто… кто…, - возится на кровати, не в силах подняться. Граф смотрит на этого жалкого человека и понимает, что смерть будет ему избавлением и даром, нежели чем наказанием. Внезапно поросячьи глазки останавливаются на лице вампира и из широко раскрытого рта императора начинает течь слюна, - Кролок? – он почти взвизгивает. Граф скрещивает пальцы так и не проронив ни слова, - Ты? Чего ты хочешь?
У императора не_приёмное время. Он очень занят. Он умирает.
- Ты отдал приказ убить Герберта фон Кролока.
Не вопрос, но утверждение. Они оба знаю правду.
- Долго же ты шёл за своей святой местью, - бросив напрасные попытки принять сидячую позу, Фридрих разваливается на подушках, - как видишь я уже одной ногой на том свете, - с легким стуком на прикроватный столик ставиться стакан с прозрачной жидкостью. Император косит глазом, - Что это? Тот самый яд?
- Вода. Ты же просил, - какое омерзительное чувство брезгливости накрывает с головой рядом с этим человеком, - Ты еще проживешь достаточно, но и я возьму своё. Каждый день, что ты позволишь оставаться себя живым тебе будут приносить голову твоего дитя. Или внука…
- Ты не посмеешь…, - Фридрих дернулся и согнулся пополам от внутренней боли и его вырвало желчью. Когда он, отдышавшись от ужаса вновь вскинул голову рядом с кроватью никого не было. Только лишь в ногах лежал округлый тряпичный куль мокнущий алым…

Спустя три дня, проведенных в безумстве и вопящим о смерти своих детей, император скончался.


- Нет, не смотри так, ты не лучше меня знаешь, что все братья и сестры твоего визави остались живы, - была ли то слабость или милосердие Граф не мог ответить до сих пор. Сейчас бы он поступил иначе и выложил к ногам Фридриха стройными рядами головы всей его семьи, а первой стала бы голова наследника. Пальцы на плече Герберта сомкнулись сильней, - Что до врачей… там всё оказалось проще и быстрее, а огонь уничтожил все следы. В конце концов, у меня не было много времени для придумывания изощренных пыток, ты был достаточно слаб ментально в ту пору и утешить тебя мог разве, что…, - Граф улыбается краешками губ. Тем временем они пересекают узкую улочку и, обогнув угол дома, выходят к зданию клуба на котором ночные рабочие устанавливают вывеску названия. «Лунный свет» игриво поблескивает неоновыми вензелями и, когда монтировщики решают проверить освящение, заливает улицу нежным лавандовым светом, - … небольшой подарок.

- Это чёрте-что! – взвизгивает «самый модный дизайнер в округе» и потрясает пудовой папкой своих идей в сторону рабочих, - Я же сказал чётко вензеля должны быть округлыми, а не закругленными!
Граф страдальчески прикрывает ладонью глаза и горестно вздыхает.
Просты вещи порой создаются из, казалось бы, непреодолимых сложностей.

+2

15

Ткань накрывает его быстрее, чем сам Герберт успевает опомниться и среагировать. Руки отца проворнее уставших инстинктов вампира, блуждающего не на тех дорожках. Заблудился в воспоминаниях, заблудился в пути, заблудился в себе.
Заблудился.
Кровавый след бьёт по нервам и Герберта непроизвольно колотит, от противоречивых ощущений, раздирающих надвое. Дикая, порочная жажда бурлит внутри него, вырываясь хриплым даже не рыком, а отчаянным воем, недостаточно громким, чтобы напугать, недостаточно тихим, чтобы не остаться незамеченным. Но в эту жажду вгрызается противоестественное, непривычно_нетипичное для вампиров чувство отчуждения, отвращения. Герберт жаждет крови, но его выворачивает в тошнотворном приступе от её запаха. Он заблудился, в первую очередь в себе и своих фантомных болях, доведя себя до подобного. Голова склоняется опасно близко к шее отца, но Герберт просто прячет лицо, жмурится, морщась на противоестественные ощущения и тяжело сглатывает. Ноги передвигаются словно ватные, он не чувствует их и не осознаёт, как отец крепко поддерживая его за плечи, уводит прочь, не давая сорваться и ошибиться. Тяжёлая ткань на плечах убаюкивает, обволакивает родным запахом и успокаивает. Дальше становится проще, свежий морской воздух прибрежного города быстро разгоняет наваждение, как и голос отца, не дающий Герберту зацикливаться на произошедшем, как ни в чём не бывало продолжая прерванный разговор. И ведь срабатывает, блондин переключается, вновь цепляясь за последние фрагменты сказки, складывая всё воедино. И на его лице даже появляется детское удивлённое возмущение, мол “папА, как ты мог”, быстро сменяющееся лёгкой улыбкой, ведь папА поступал правильно и даже если бы он выложил отцу Фрица весь ассортимент из голов родни, Герберт бы не расстроился. Его интересовала только одна голова в этой истории, и она крепко сидела на плечах и прошла земной отведённый путь до конца, без кровавых вмешательств. И за это Герберт был благодарен. Тогда иной расклад он бы не принял. Сейчас… возможно тоже. Но то были воспоминания, а их жизнь во тьме продолжалась. И Герберт всё так же нервно, словно не повзрослев, сминает пальцами ткань рубашки на груди отца, придерживаясь за него и благодаря. Чувствуя защиту и поддержку. И…
“Что? Какой еще подарок?”
Граф сегодня слишком резко переходит с темы на тему. В иной ситуации Герберт всегда вторил ему, подхватывая на месте, но сейчас для уставшего вампира всё иначе и информация доходит с лёгкой задержкой. Он ведёт носом, не понимая, неуверенно поворачивает голову и только когда неоновые огни выставки разливаются нежным сиреневым цветом по улице, Герберт начинает пищать. Кажется от его визга не только свалился со стремянки испуганный рабочий, подключавший подсветку, но и сама вывеска накренилась. Накренились и головы всех присутствующих, в удивлении взирающих, как в восторге пищит в общем-то взрослый парень, восторженно указывая когтистой трясущейся от возбуждения рукой на “чёрте-что”, окрещённое не менее удивлённым дизайнером.
- А ты, наверное, Герберт, верно? - светило дизайнерской моды подлетело так быстро, что остальные еще не успели опомниться и схватило восторженного сына фон Кролока за руку, вырывая из крепких объятий отца и уволакивая внутрь клуба.
Герберт не успел даже ничего понять, не то чтобы пискнуть или спросить. Благо его восторг и так светился на его физиономии, что было для отца куда понятнее тысячи слов. Глаза Герберта искрились долгожданным интересом и жизнью.

- Ваше Сиятельство, полагаю вам необходимо вмешаться, - в голосе низшего вампира скрипит обречённая тоска, а спокойный невозмутимый (хотя за этой невозмутимостью скорее уже спрятана глубокая печаль по тихим ночам)  вид камердинера контрастирует с тем фактом, как по нему медленно стекает густеющая сворачивающаяся свежая кровь. Венчает эту композицию “обреченности” кувшин, искусно вогружённый на голову слуги в живописной композиции на манер истинно вампирского современного искусства. Сей “кровавый фонтан”, гротескно предоставленный Гербертом фон Кролоком, почтительно поклонился, кушин съехал и с глухим шлёпающим звоном разбился.
Плюх. Сверху с прядей шлёпнулись несколько густых капель крови.

- А ну ка иди сюда, я ещё раз попробую! - в подсобном помещении стоит грохот и ор, достойный специфичной эксклюзивной вечеринки ночного клуба. Ворох тканей кружится в воздухе, чего тут только нет, и мягкие шифоновые полотна всевозможных сиреневых оттенков, и жемчужные шелка, и строгие тёмные портьеры с благородным блеском. Оформление клуба - одна из самых важных и скрупулезных задач, подобрать всё в  гармонии,  сохранив эстетику, вкус и экспрессивную индивидуальность - это искусство, тончайшее искусство! К тому же у Филиппа было одно условие в рабочем договоре, которое гласило “воплотить все идеи моего сына, когда он тут появится”. Филипп понятия не имел, каков сын Графа, но основательно подготовился. Весьма основательно, тут же выплеснув на цветастую голову хозяина заведения (о чём сам “хозяин” еще даже не догадался, что заведение-то его, не сообразив впопыхах, что столь специфичное утончённое название и общая обстановка предназначены для него) тонну необходимой, несомненно важной информации и ворох вопросов, которые Герберт должен был решить вот_прям_сейчас. Например какой цвет лучше использовать, или в каком стиле у нас будет основной зал, или…
А Герберт вот не хотел сейчас ничего решать. Он хотел есть. Нет, не так, вампир хотел жрать. И нацеженный горшок крови, подсунутый вежливо под нос, лишь разозлил его, вызвав злобное отвращение и агрессию, зачатки которой уже клокотали с происшествия на улице. Герберт сорвался, неконтролируемо и дико, словно совсем неопытный неофит,  обрушивая свою жажду на шумного дизайнера. Только вот Филипп счёл это за попытку более тесного знакомства, и он, между прочим, был даже не против и весело хихикал. Кто вот будет ржать, когда его кусают? Только ненормальный представитель современного общества.
Первый укус прошёл с осечкой, Герберт только мазнул клыками, не контролируя себя от слова совсем, но мальчишка только рассмеялся, легко вырываясь из слабых рук.
- Оу, Герберт, что, сразу вот так? Ну зачем же так агрессивно, - дизайнер точно был прибабахнутый на голову, раз не воспринял клыки вампира всерьёз, - так, это намёк, что ты хочешь добавить немного мистики?
- Да не крутись ты! - отчаянно зарычав, Герберт ломанулся вперёд, но тут же  с грациозностью лани растянулся на полу, поскользнувшись на шифоновых обрезках. А вот дальше рык не был уже столь милым. Рассерженный, сорвавшийся и обезумевший от вкуса и запаха крови вампир зло зашипел, срываясь с места. Дверь открылась и подсобный рабочий, волочащий новый тюк тканей, так некстати оказался на пути.
Грохот падающих тел и клыки вонзаются в кожу так легко и непринуждённо и виконт глотает, жадно урча. Его трясёт от жажды, колотит от тошнотворного вкуса крови, фонтаном брызжущей в стороны, столь неаккуратен он сейчас, и в тоже время нет ничего слаще этого вкуса.
Филиппу повезло, а вот грузчику - не очень. Впрочем это было еще как посудить, так как сам дизайнер с истошным воплем ломанулся в коридор.
[icon]https://i.ibb.co/xL21fx8/3.jpg[/icon]

+2

16

Это только между ними.
Всё, что происходит сейчас, останется в воспоминаниях невольных свидетелей отголосками случайных событий.
«… молодой фон Кролок? Как забыть – явился на торжественный приём в чудном наряде…» - судачат прелестные неофиты, не осознавая какая глубокая трагедия разыгралась между ними, что выплеснуть свою обиду и горечь Герберт решился именно так. И насколько сильно это поразило Графа, который – что уж теперь скрывать – чуть не подавился вином, когда увидел эти иссиня_чёрные лохмы.
Как он едва удержался от унизительной пощечины и выкрика, что сын опозорил память своей матери, которая подарила ему эту обворожительную внешность. Но вместо этого…
«… и, представьте себе, пригласил его танцевать!»
Между ними говоря - танцевать Герберта изначально учил Граф. А уже потом приглашённые учителя танцев – фигура в замке неприкосновенная. Поди-найди приличного учителя, который согласиться поехать в трансильванскую глушь. И что, позвольте спросить, в этом предрассудительного, если только протянутая рука для приглашения в танец смогла сломить ту глухую стену, которая выросла. Да. Между ними.
«… подумать только – клуб. А вдруг повториться та же история, что и в Румынии?»
Неплохо, что в головах праздных болгарских вампиров поселился страх, возможно, это спасет их от смерти в результате новых атак, которые непременно последуют. Люди развиваются быстро в этом столетии, но после взлёта всегда следует спад. Хорошо, что у не_живущих вечность впереди.
Вечность несказанных слов и нарушенных обещаний между ними.
Граф фон Кролок, закованный в броню воспитания и отчуждения, едва ли раз в год намекает сыну о своих истинных чувствах. Заботится, как и подобает отцу, но в то же время ни коим образом не допускает в глазах других мысли, что Герберт его слабость.
«… воспитывает под стать себе…»
Если бы так. Только вот Герберт давно крутит хозяином северных земель как хочет. Стоит только надуть губы. Или, подхватить узкую, холодную ладонь Графа, прижаться к ней щекой выпрашивая очередное-что-бы-там-не-было. Но все эти отношения строго между ними, в стороне от чужих глаз.
«… как порочен Виконт…» - будет шептать госпожа Страцимир на ухо своему мужу ранним утром, согреваясь в его объятиях. Как порочны твои мысли, дорогая – непременно ответит ей Золтон, не желая разбираться в местных сплетнях на тему взаимоотношений своего сюзерена и его сына. Пусть, все, что происходит, останется между ними и не кинет тень на дом Страцимиров. Они, в конце концов, только лишь скромные вассалы.

«… непостижимо, что они существуют столько времени бок о бок…»

Бок о бок они входят в здание будущего клуба, и ушлый дизайнер вырывает Герберта из рук Графа. Пальцы царапают воздух, успевая подхватить плащ, опавший с плеч и, внезапно оставшись в гордом одиночестве, фон Кролок неуютно жмётся, слыша удаляющийся звонкий голос человека, вещающий о… неизвестно, о чем он вообще говорит. Весь этот поток сознания на тему новомодных дизайнов не откладывается в голове Графа – он лишь отмечает, что Герберт, похоже, доволен. Не совсем осознал всю ситуацию, но определенно отвлекся от темных мыслей.
Что ж – оно к лучшему.
Подоспевший камердинер тенью вьется рядом с Графом, полушепотом рассказывая, как идут дела с подготовкой «Лунного света» к открытию, и, что все бумажные дела улажены наилучшим образом, осталось лишь увидеть подпись хозяина заведения и всё – юридически – станет кристально чистым.
- К концу ночи мы уладим и этот вопрос, - обещает Граф, понимая, что к этому времени не все обитатели клуба останутся в живых. Слишком увлечен Герберт. И слишком голоден. Не то чтобы фон Кролок тревожился о будущих моральных терзаниях сына или, смешно представить, о жизни человека, но подстраховаться никогда не будет лишним, - Предложите Виконту что-то более существенное, нежели тщедушный дизайнер.
Камердинер исчезает словно его и не было, пока Граф поднимается на верхний этаж в импровизированный кабинет.
Глупость-то какая. Дизайнер раздражал его еще до того, как они встретились с Гербертом, но, теперь, как не слушай – отовсюду этот звонкий, с каплей истерики голос. Кожа, кости, прикрытые разноцветными тряпками, да выступающие мослы - без слёз не взглянешь.
Но, недовольство он выскажет, возможно, чуть позже. И, Граф знает наверняка, оно развеется насмешкой сына. Осыплется очередным неудавшимся уроком нравственности между ними.

Камердинер является вновь спустя четверть часа и представляет собой живое воплощение Варфоломеевской ночи. Граф вежливо ведет бровью в немом вопросе и очерчивает взмахом руки окровавленную фигуру слуги – что это, позвольте узнать? – и тут же ответом ему служит вопль дизайнера.
Уже не так смешно?
И истерика вполне настоящая.
Вмешиваться между Гербертом и его жертвой – какой бы смысл не заключался в этом определении – дело последней необходимость. Но, в последние несколько недель, сын морально истощил себя, и его «охота» могла стать, конечно, не позором всего рода, но, скорее, весьма неловким и смущающим событием.
- Не понимаю, почему вы все еще стоите словно кнехт и таращитесь на меня, - Граф спокоен и ироничен. Даже не выпустил из рук старинный фолиант, который был бесстыдно похищен из библиотеки Страцимиров и лишь чуть улыбнулся, когда заметил, что правый глаз слуги нервно дернулся, - не я ли отдал приказ прибирать за моим сыном? Ловите беглеца, пока он не перебудил всю Варну и не собрал крестьян с вилами и факелами.

«… бесчувственный – лучшее определения для него не подобрать, иначе как объяснить этот добровольный целибат…» - несостоявшиеся претендентки в невесты Графа фон Кролока от обиды скалят клыки в кулуарах. Что-бы они сказали на милую привычку вампира гулять среди могил его жертв? Каждый из них не без изъяна… но, между ними изъянов немного – всего-то легкое недовольство Графа если Герберт пересекает границы дозволенного. А недовольство лишь оттого, что границы теперь придется расширять, раз сын того захотел.

- Аааааааааа-тпустиии вурдалаак проклятый! – завывает дизайнер. И впервые за долгое время Граф рад, что тот проявил себя как натура импульсивная и истеричная – рабочие, до сих пор сражающиеся с вывеской, даже внимания не обращают, столько они уже выслушали от этого субъекта.
- Тихо! – резко обрывает вопль Граф и глаза его, чуть расширенные, замораживают_пригвождают к месту. Камердинер с вздохом облегчения отпускает загипнотизированного человека и удаляется устранять последствия погрома, устроенного на его собственной голове. По затылку катятся капельки крови прямиком за шиворот… по виску дизайнера стекает капелька пота, - Мне казалось мы собрались здесь по поводу оформления клуба.
- … оформления клуба, - болванчиком повторяет человек и неловко обхлопывает себя по карманам. Вытаскивает смартфон, не глядя в него, наугад тычет пальцем, - Должен обговорить дизайн с Гербертом фон Кролоком…
Какое совпадение. Герберт фон Кролок тут как тут – взъерошенный и возбужденный, выглядит словно последний крестьянин свалившийся с сеновала прямиком в кормушку для свиней.

«… но, какой красавец – вот что значит благородная кровь…»

Граф закатывает глаза, и, только между ними, это значит – Герберт фон Кролок, что, черт возьми, ты себе позволяешь? Впрочем, другие поймут этот намек ровно точно также. Но, кто же решиться прокомментировать?
- Полагаю, вам еще есть, что обсудить? – ведет пальцами и дизайнер послушной марионеткой разворачивается к Герберту и искусственно улыбается, - Когда закончите – Виконт извольте уделить внимание и мне.
В недоделанном кабинете неуютно – Граф не уверен вообще, что это кабинет – но, внутренняя отделка помещений пойдет быстрее, когда Герберт возьмет себя в руки и посвятит себя делам мирским.

«… а как глянет, так словно внутри все оборвалось. Кто вот сможет без страха с ним общаться?...»

До недавнего времени между ними страха не было. Даже самый грозный взгляд, от которого впечатлительные барышни падали в обморок, Герберт выдерживал с нахальным спокойствием. Приходилось признать – тут ловить больше нечего. И даже это покровительственное «мой мальчик» работало через раз, ну как, позвольте спросить, называть мальчиком того, кто живет на свете не одно столетие?
Герберт является одуревший_осоловевший от свежей крови. Граф прячет улыбку у уголков рта, подаваясь вперед и аккуратно смахивая капли крови с острых, мраморных скул.
- Ты, воистину избалованный ребёнок своего отца, Герберт фон Кролок. Воротишь нос от предложенной сцеженной крови, заявляешь, что тебя мутит, а в результате устраиваешь вакханалию, - захлопывается пыльный фолиант. Сонные глаза Герберта едва ли реагируют на этот звук, - И, между нами говоря, тот визг на улице – не совсем то поведение, которое следует демонстрировать хозяину клуба. рабочему персоналу
Ему потребуется еще некоторое время чтобы уверить сына в том, что клуб действительно принадлежит безраздельно ему.
Да, без всяких «если» и «когда».
И бухгалтерия тоже. К слову о документах… Камердинер трется за закрытыми дверьми, немым укором напоминая об обещании расправиться к концу ночи с делами юридическими. И, за секунду до того, как он зайдет в кабинет, Граф вновь примерит эту бесстрастную маску отчуждения.
Чтобы расслабленная, такая редкая и искренняя улыбка осталась только между ними.

Mind, filled with fairytales.
New ones every day, don't ask me anything now,
I know what you're waiting.
The curtain to fall (с)

Отредактировано Graf von Krolock (Чт, 16 Май 2019 23:34:02)

+3

17

Герберт обычно эстетично_прекрасен в своей охоте, быстр, ловок и неуловим. Герберт всегда убивает грациозно и красиво. Виконт утончённ и вся эта его утончённость проскальзывает в каждом его деле, будь то танец, экспрессивный каприз или кровавая природная жажда. Но сегодняшней ночью всё иначе. Герберт не привык, чтоб его тело не слушалось, он не привык к подобной слабости_хрупкости, которая вводит его в состояния непонимания, ведь как так, прыжок и не удался? Как так, такой красивый и лёгкий, совершенно простой выпад - а он лежит лицом в пол. Как так, такой не сказать бы что притягательный человек, а он жадно вгрызается в него, пуская фонтаны крови. Совершенно не эстетично, совершенно… не красиво. Но сейчас ему всё равно, инстинкты, иссушенные и умершие в нём вместе с его печалью, возвращаются и требуют своего.
Он так долго был голоден и измучен этим, что сейчас слишком уставший даже от такого. От такой нелепой и совершенно простой и глупой охоты, реагируя на все заторможенно и вяло. Понадобятся ещё немало времени, чтобы из скелета он превратился в того, кем был и даже краше, но дело пошло. Всё зависит от души.... Таков виконт, что если у него разбита душа, живая и слишком чувствующая, то тело умирает следом. А его душа - это Он. Тот, к кому Герберт привязан всем своим существованием, непростительно долго и так катастрофически мало. Герберту не хватит и всей его бесконечной жизни и вечности, чтобы “пересытиться” этим. Многие не понимают, как можно находиться рядом с Ним, жестоким, холодным, совершенно безэмоциональным, с тем, кто способен убивать всё на корню одним лишь взглядом. Он ведь и виконта попытался “убить”. Но всё это не правда, последнее - случайность. А чувствует Герберт за них обоих. Уж он-то знает, каков его отец на самом деле, он знает, как он может смотреть на сына и каким быть наедине. И как может ему улыбаться, утирая брызги крови с его лица.
А Герберт улыбнётся в ответ - большего виконту и не надо, чтобы ощутить себя счастливым. Ему всего-то нужно вновь почувствовать себя нужным Ему.
Сейчас в особенности счастливым, он наконец-то почти сыт - именно что почти, он наконец-то снова _открыт_ перед отцом и теперь, только теперь его собственные страхи и кошмары начинают отступать.
Герберт едва сдерживает тяжёлый зевок, изящно прикрываясь ладонью. Филипп его совсем вымотал, ведь ему пришлось сдерживаться, контролировать себя, чтобы не убить мальчишку, а обратить его - идеи дизайна ведь хочется послушать! Отец не зря именно сына просил о помощи в этом деле, а уж виконт напридумывает столько всего! И вот для осуществления этого “напридумал” и необходим специалист. Ну а после всего ему дорога только одна - в вампиры. Благо гипноз отца помог и Герберту не пришлось скакать снова за этой истеричной особой, переворачивая на своём пути всё и вся. Но вот ткани придётся менять - столько крови, сколько после себя оставил Герберт, напрочь испортили дорогие материалы. И почему ему совершенно не стыдно?
- Я не удержался, - чуть склонив голову, Герберт довольно улыбнулся, прекрасно зная, что отец не станет его за это ругать. Скорее напротив, испытает облегчение от того, что вынужденная голодовка сына закончится, а уж кем ради этого пришлось пожертвовать - и вовсе не важно. Человеческие жизни его не особо волнуют, скорее его заботит то, чтоб сам Герберт питался правильно и “правильным”.
- К слову этот Фил не так уж и плох оказался, мне кажется он даже интересен. Надеюсь выживет, я постарался, ну, насколько смог, - его беспечности можно позавидовать. Тому, как легко он пожимает плечами и рассуждает о смерти, в то время как сам весьма трепетен и впечатлителен. И нисколько не противится тому факту, что он избалован. Ну да, избалован, но ровно настолько, насколько можно себе позволить. И обычно его капризы невинно, а уж то, что Герберт может быть серьёзным и успешно решать сложнейшие поставленные перед ним задачи - он не раз показывал и доказывал.
И между прочим от этой сцеженной крови меня до сих пор мутит. Она крайне неприятно пахнет, папа, - легкое наигранное возмущение, которое говорит о том, что виконт оскорблён до глубины души этим безобразием и лукавый взгляд с хитрой улыбкой - это их особая игра, которая принадлежит лишь им, лишь наедине, когда Герберт аккуратно ловит ускользающую кисть Графа и продлевает касание, крепко сжимая его пальцы. Он ведь так соскучился по нему. Но почему за дверью сейчас вьётся этот камердинер? Внимание виконта хоть и уставше_притупленно, он чувствует “лишнего” сейчас в этой ситуации и немного злится, уже на самом деле, бросая недовольный взгляд на дверь. Он так долго был закрыт от отца, что сейчас жаждет его общества и чтоб никто, совершенно никто ему не мешал. Виконт требует к себе внимания здесь и сейчас, требует осторожно, но та тень из их прошлого возвращается. Не этого ли так не хватало Графу в его одиноких ночах?
И вновь он рассеян или же… Неподобающий визг, ну да, но что поделать, виконт правда так обрадовался, не столько тому, что их не_жизнь приобретает привычное течение, сколько тому, какими действиями отец показывает, что сын ему тоже нужен. Они существуют друг рядом с другом столь долго… И никто и ничто не способены это разрушить.
- Постой, хозяину? - хоть Герберт и рассеян, но его внимание выцепляет ту главную нить, которую Граф пытается до него донести. Не столько ловя смысл сказанного, сколько ловя его улыбку, адресованную сыну, так забавно, вероятно именно забавно реагирующего на всё это с полным непониманием. Герберт не столько не понимает, сколько недоверчиво-удивлённо щурится, ожидая сопутствующего “но” или “если”, или еще чего подобного.
- То-есть прямо вот… серьёзно? - новость, мягко говоря, неожиданная и удивительная.
Граф выдыхает, предпочитая дела словам. Мол да, серьёзно, сын, вот тебе камердинер, вот бумага, поставь уже свой росчерк и отпусти беднягу.
И Герберт расписывается, оставляя тонкие изящные инициалы на официальной бумаге, даже не читая документы. Всё это будет в будущем, сейчас лишь взгляд глаза в глаза с отцом и память о той улыбке, что была подарена сыну.
И снова они одни, теперь уже без всяких маячащих теней позади за дверьми. Герберт аккуратно садится на край стола возле отца, осматривая неказистое помещение и морщит нос, - слушай, а ты уверен, что это вообще кабинет? - он смущён, но смущение своё показывать не хочет. И благодарен.
- Хотя это всё лучше холодной скучной комнаты средь Страцимиров. Может останемся сегодня здесь? Я устал от них, близнецы совершенно невыносимы. И все так смотрят на меня, особенно Госпожа, - Герберт зябко ведёт плечом и обхватывает себя за плечи. Ему всё равно на эти слухи и сплетни, но пока что ему ещё больно. Они не понимают, они судачат все о том, чего не знают и не представляют, через что семье Кролоков пришлось пройти. Что было между ними и как тонка была грань боли.
Чёрные лохмы падают на глаза от несколько нервного движения и Герберт фыркает, пытаясь их сдуть. Весь сейчас такой растрёпанный, совершенно бесшабашно неаккуратный и растроганный. Какой бы у него не был вид - это был всё тот же Герберт, который бесконечно предан своему отцу и которого так искренне глубоко любит. И никакой страх не способен провести черту между ними. А если что и случится… Герберт теперь знает, что не только он готов сражаться за то, что только между ними.
- И отец... спасибо тебе, за всё. Я тоже тебя очень люблю, - положив ладонь поверх пальцев отца, Герберт тепло улыбнулся.
Всё будет иначе. Ещё лучше. Он теперь это знает.
[icon]https://i.ibb.co/xL21fx8/3.jpg[/icon]

Отредактировано Herbert von Krolock (Чт, 23 Май 2019 23:06:43)

+2

18

Две недели спустя
Во второй половине мая над Варной росла новая луна, а по берегу моря волны разбрасывали ракушки.
- Я слышал вчера Филипп вновь был недоволен. Или доволен? Признаться, мне до сих пор трудно понимать его настроения, - в их размеренном шаге вся вечность сплелась воедино. Были бы сотни дорог по пустым полям или по залитым льдом рекам – они их пройдут. Длинные плащи подметают_заметают следы, будто бы и не было на этом пляже ночных посетителей.
Болгария распускалась разноцветием: от пионов, аккуратно лелеемых дородными хозяйками до нежных, крошечных незабудок, дикими_дерзкими парами, росшими вдоль лесных дорог.
Граф фон Кролок благосклонно кивает на многочисленные восторги сына по поводу грядущего открытия клуба, сам в тайне больше уделяя вниманию тому насколько искренни эти восторги.
Не затаилась ли в глубине зелёных глаз печаль и досада.
Не праздные ли это попытки уверить_обмануть отца, что все вопросы решены.
Солнечными_сонными днями Граф, нет-нет, да приблизится к спящему Герберту, чтобы взглянуть на расслабленное лицо. Удостовериться, что тот спит, а не рыдает в подушку. Выглядит, как родительская забота – да, и кто в чём укорит Древнего вампира? Про Графа фон Кролока слухи разные ходят, но всё они сходятся в одной константе – его рассудок холоден, так же как руки.
Ну, а что там глубже, в сердце – кто же это сможет проверить?

Госпожа Страцимир вот пытается. Ловит его внимание на кромке времени приличествующего сну, и насильно сопровождает до гостевых покоев. Герберт в такие моменты предпочитает исчезнуть из поля зрения или же составить компанию маленькой Катарине, всюду следующей за ним, будто бы тень.
- Вы, Граф, жестоки, - вздыхает Госпожа и скользит своей рукой по локтю вампира, пытаясь вплести свои тонкие пальцы в его. Древний следит за её манипуляциями и нарочно прижимает локоток женщины, надежно фиксируя его. Не вырваться – не убежать.
- Отчего такие обвинения, моя Госпожа? Разве я обидел Вас, - соблюдает все ступени политеса, прекрасно зная, к чему все эти вопросы. И хорошо, что Герберта нет рядом – сына от таких разговоров крючит, не хуже, чем от свернувшейся крови, а после – недовольные, поджаты е губы и презрительное молчание. Впрочем, недолгое и быстро переходящее в не менее недовольное раздражение, высказываемое в красочных эпитетах.
- Разве Вам самим не кажется, что Виконту нужна материнская забота и поддержка. Он у Вас, простите, диковат, - «смотря с чем сравнивать» - чуть не срывается с губ Графа, но он затыкает эти слова поднося к тем самым губам крошечную ладошку Госпожи благодаря её за, несомненно, ценный совет.
И улыбку он так же скрывает, подумав, какого мнения будет Герберт о перспективах появления в его жизни новой «матушки». Вероятней всего быть на следующую ночь после свадьбы Графу дважды вдовцом, по причине того, что на голову суженной свалился бы тяжелый вековой карниз.
Виконт же только плечами пожмёт, да пожурит, что давно указывал на необходимость ремонта для готического интерьера родового замка. Так и чья же это вина, рарА?
- Мне кажется, что мой сын нуждается лишь в наставлениях своего отца, - звучит откровенно и грубо – Госпожа Страцимир делает попытку выдернуть руку, захваченную в плен, но терпит сокрушительное поражению. Хотели разговоров, моя леди? Так давайте же уже доведем этот тур до конца. Граф фон Кролок, чуть помедлив, добавляет уже более мягче, - К тому же, я однолюб.
Они раскланиваются на следующем повороте, предельно-вежливо и угрожающе-холодно. Воздух, заряженный обоюдным недовольством, дрожит, и разбивается в тот миг, когда Граф входит в свои покои и сразу же попадает в круговорот их личного мира с Виконтом.
Третья неделя на исходе
В пустом зале их только двое. Рабочие отпущены по домам и в ближайший кабак пропивать щедро выплаченную оплату за работу. Филиппа тоже не видно, да даже если он решил поселиться в клубе навсегда, сделавшись его призраком и хранителем – Графу нет до этого никакого дела. Главное, чтобы он занимался своим делом, и не приставал к древнему вампиру с глупыми разговорами.
«Стиль Вашего Сиятельства устарел!» - и ведь не объяснишь популярно наглецу все взгляды Графа на стиль и моду. Дизайнер прячется за спину Герберта чувствуя себя в полной безопасности – Граф резко разворачивается на каблуках, давая понять, что вести подобные разговоры не намерен. Он тоже может выражать недовольство.

Его Сиятельство, в своем старомодном камзоле, закинув ногу на ногу, сидит в широком кресле стиля модерн (будь он проклят!) и покачивает в руке хрустальный бокал с вином.  Алая плещется от края_до края, стекая крохотными каплями по длинным пальцам, да капая на пол.
От каря_до края разрастается над Варной луна, отсчитывая новый виток этой вечности.
Виконт фон Кролок кружится посредине этого пустого зала, абсолютно самодостаточный и не нуждающийся в партнёре, что будет стеснять его изящный, лёгкий шаг. Отрастающие по юной луне волосы вновь серебрятся привычным цветом, да и цвет одежд сменился на более яркие цвета.
Граф любуется сыном, чуть смежив веки и пропуская образ Герберта через опущенные ресницы – кажется, что дремлет, тогда как по рукам его бежит кровь, дразня запахом и обжигая жаждой гортань.
- Ты доволен? – вроде спрашивает, но отчего слова звучат как утверждение. Одиночный вальс Герберта прерывается, сам же он, послушный манящему жесту оказывается рядом – Граф заполняет свободной рукой второй бокал, - Мой дорогой сын, ты никогда не спрашивал, что же помогло мне пережить тот месяц.
Эти разговоры лишены опасности, хотя и ведет их Граф предельно осторожно и, возможно, излишне мягко. Но один раз между ними уже выросла стена, разбить которую оказалось слишком трудно и, если такое повторить вновь – вампир хочет, чтобы на руках Герберта были абсолютно все рычага влияния на отца. Даже если они окажутся излишне жестоки.
- Только желание вернуться и защитить тебя, Герберт, удерживало меня от помешательства, - он ловит руку сына, прижимая её к своему лбу. Душевные раны затягиваются так долго, вот и сейчас, сидя в этом кресле Граф понимает, что он немного устал и желал бы покоя, - Госпожа Страцимир недовольно какое воспитание я дал тебе. Что ж, она не права, ведь тот месяц ты был истинным Графом фон Кролоком, - непрошенные воспоминаниями под смеженными веками, - И я горжусь тобой.
Привычка защищать своё дитя всё еще сильна в понимании Графа об своих обязанностях. И так просто от неё не избавиться – быть стеной, последним рубежом между Гербертом и всем миром, не в этом ли смысл этого бессмертия, что ему было подарено однажды под такой же майской луной.

От края_до края – сердце Графа в этой вечности принадлежит лишь его семье. Да и к тому же – он однолюб.

+3

19

Герберт пытается быть счастливым.
Первая эйфория после дурманящей ночи и совершенно нелепой охоты проходит, проходит и день в здании _его_ клуба. На осознание уходит много времени. Не ночь и не две, и Герберт словно осоловевший не понимает. Он так привык быть на шаг позади возвышенной фигуры своего отца, а за это время и вовсе превратился в тень, что сначала не уверен в себе. Он стал слишком неуверенным в себе после событий на той военной базе, решив по поведению и реакциям отца, что он всё, совсем всё делал не так. Нет, он искренне радуется, но робок в решении вопросов, и всё еще так… отстранен. Герберт всегда чувствует за двоих и потому для него самые страшные раны - это душевные, которые затягиваются медленно и терзают его мороками снова и снова. Ему надо куда больше времени, чем всегда собранному отцу. Но всё налаживается, выправляется и виконт сам пытается всё оставить позади. Улыбается отцу, чтобы его не расстраивать, и изо всех сил старается. Кажется, что Герберт снова беспечен и счастлив, умиротворен возвращением в привычную ночную жизнь, но однажды навестив сына в дневной час, Граф замечает то, что Герберт не успевает спрятать, ведь за неловкой улыбкой скрыты всё еще терзающие его кошмары и слёзы, наспех утёртые рукавом. Мокрые слипшиеся ресницы выдают его и он неловко отводит взгляд, не зная, что и сказать. Ему всё еще тяжело и он слишком трепетно всё это переживает, хотя и старается быть прежним.
Граф знает это и потому часто говорит с сыном. Они слишком долго молчали друг с другом и теперь с каждой новой ночью наверстывают упущенное. И время всё возвращает на свои места. Теперь восторги виконта на самом деле искренние и он поглощён творческим процессом, без устали болтая о том, как же будет прекрасен клуб в открытие. О том, как он хочет соединить воплощение утончённости с изысканной и даже агрессивной современностью, но при этом оставить так ему полюбившиеся нотки интерьера их старого клуба. Виконт хочет всё и сразу, а Филипп не всегда улавливает желания виконта, отчего сразу же страдает Граф. Почему-то Филипп уверен, что Граф может повлиять на широкоформатную фантазию своего наследника, которого порой не унять. Филиппа, к слову, тоже часто не унять, даже Герберту. Но их склочные перепалки лишь веселят народ (непричастный к спору), так как два импульсивных вампира, спустив пар, уже через несколько минут обсуждают фривольность данного оттенка, фигурирующего в подсобных помещениях и объединяются против художника. И вот когда они объединяются, то превращаются в двуглавое чудовище, распугивающее всех рабочих. Но люди и вампиры безропотно терпят. Ведь позади, в темноте коридора возвышается суровая мрачная тень, бдительно наблюдающая и грозящая расплатой каждому, кто воспротивится воле виконта.
Прогулки по побережью словно воскрешают его душу, да и виконт видит, что и сам отец умиротворён, спокоен. Он ведь тоже теперь счастлив, правда?
Улыбка скользит по тонким губам, когда Герберт ненавязчиво теребит в руках одинокую веточку лаванды, выщипленную из клумбы госпожи Страцимир под её неодобрительный суровый взгляд и огорченный вздох.
- Виконт, что за варварство? - вопрошает она у него, а Герберт, весело улыбаясь, машет ей выдранным кустиком и  скрывается за воротами, нагоняя отца и попутно выщипывая уже из кустика одну единственную ниточку ветви.
- Ох, papa, он просто был не согласен со мной в выборе экспозиции для цветов. Почему он не любит цветы? Ну я понимаю, что нельзя в главном зале, но у нас-то, почему нет? - искренне недоумевая в своём невинном возмущении, поднеся веточку к носу, Герберт втянул шумно воздух, вкушая любимый аромат и протянул эту веточку отцу.
Чуть изогнув бровь, Граф только лишь вздохнул на это и, повертев в пальцах врученный сыном цветок кустарника, загадочно улыбнулся.
- Пойдём, я тебе покажу что-то.

Как же хочется в лаванде потеряться!
Там, где небо пьет живительный рассвет,
Где медовые поля, душа Прованса,
Дарят воздуху заманчивый букет.

Герберт, одурев от счастья и позабыв сколько ему уже лет, радостно смеется и, скинув плащ, врезается_врывается в раскинувшееся перед ними лавандовое поле, словно вернувшись назад, в живую_юность, когда он был совершенно беспечным, невинным и совсем еще наивным мальчишкой, что живым золотым вихрем вился возле своего отца, привнося в мрачный замок запахи и звуки жизни. Сейчас вместо солнца его уже отросшие светлые волосы серебрит луна, а он, взмахнув руками, со звонким смехом падает в самую гущу маленьких колючих цветов, поднимая дурманящее облако терпкого дикого аромата. Болгария славится своими бескрайними лавандовыми полями, а нынешняя излишне ранняя и тёплая весна порадовала скорым и нетипичным для этого месяца цветением мелких сиреневых цветочков. Лавандовое море мягко шелестит, перекатываемое прохладным побережным ветром, дурманя своим ароматом.
Как же ему хорошо!
- Отец! - из сиренево-фиолетового моря появляется рука виконта и манит графа к себе. Графу ничего не остаётся, как сесть рядом с ним, терпеливо наматывая на палец прядь волос сына, пока тот увлечённо плетёт венок и щебечет обо всём на свете. Герберт любит дикие цветы, и сам он сейчас - как этот дикий цветок - раскрывается под луной, отпуская все невзгоды.

Обратно в замок Страцимиров они возвращаются пропитанные дикими травами и с двумя сиреневыми кустами-венками на головах. Кто что посмеет сказать против? Все отводят удивлённые взгляды. Граф - само величие, словно не замечает сего эксцентричного аксессуара на своей голове, всё так же собран и прожигает всех недовольных взглядом. Герберт же, заприметив на горизонте госпожу Страцимир, делает страдальческую_несчастную физиономию и с едва заметного кивка_позволения отца, перекидывается в белую мышь и устремляется в гостевые покои через окно, минуя неприятную для него встречу. Прихватив в свои лапки оба венка - второй ему успевает всунуть Граф.
Когда отец возвращается - его в комнатах встречает дикий запах лаванды и счастливый сын, опьяненный этим ароматом и вычёсывающий из своих волос застрявшие маленькие соцветия.

Третья неделя на исходе

Герберт счастлив.
Столь искренне и невозмутимо, что кажется, что ничто не способно омрачить его хорошее настроение. Открытие клуба вот-вот состоится, уже всё готово и осталось утрясти последние мелочи. Герберт самостоятелен и сам решает все вопросы, порой зарываясь с головой в бумаги. Но когда что-то не понимает - всегда идёт за советом к отцу. Он быстро учится и хватает все азы с лету, привыкая к новой ответственности. В его ответственность порой входит остужение горячей головы Филиппа, у которого язык совершенно без костей, а его разум слишком, как выразился бы сам дизайнер - нетрадиционно новаторский. Он не понимает пристрастий древних вампиров, воспитанных иной эпохой, а Герберт не любит, когда расстраивают его отца. В эту ночь в клубе остаются только Кролоки - Герберт выгоняет даже Филиппа, чтобы наконец-то отдохнуть и расслабиться в тишине. Филипп стал прекрасным вампиром, за одним исключением: его попробуй Тьма вынеси, а заодно и те, кто прячутся в этой тьме.
Аромат крови гуляет по совершенному большом залу и виконт не в силах удержаться, забывшись, кружится в ритмах старинного вальса, вспоминая любимые им балы и представляя, как бы было здорово вновь попасть на такое событие. Но современные балы скучны и нелепы, к его сожалению, а современные кавалеры - не учтивы и тяжелы, и, несомненно, грубы или щегольски нелепы, как их очаровательный дизайнер. Трудно найти себе в танец визави под стать.
Ведомый словами Графа, Герберт кланяется своему невидимому партнеру - наблюдателю, и легко подходит к отцу, приманиваемый расслабленным жестом, принимая из рук отца бокал и задумчиво покачивая его в руках, отвечая улыбкой на его вопрос_утверждение. Конечно он доволен, иначе уже не может и быть.
Но этот вопрос ведёт к прошлому, к тому, чем с ним Граф делится осторожно, аккуратно подводя черту.
- Я не хотел тебе напоминать своими излишними вопросами о тех днях, - перестав улыбаться, честно признался Герберт. Он много думал о том, что же помогало Графу держаться, не сдаваться и пытаться оставаться собой. Было много вариантов. Но единственный правильный оказался самым простым. И самым настоящим.
Тот же самый, что помогал держаться и ему, лишь с небольшими лишь корректировками.
Граф же, устало поймав его дрогнувшие пальцы и прижав к себе, чем вызвал тёплую улыбку сына, провёл последнюю черту, развеяв все прошлые и такие нелепые сомнения Герберта, раскидавшие их по разные стороны понимания друг друга.
- Отец, - опустившись перед Графом на колено и заключив его длинные тонкие пальцы в свои, Герберт коснулся их холодными губами в ответном жесте благодарности и любви, - для меня нет ничего более важного, чем это. Я всегда на твоей стороне и за тебя. Во всей вечности.
Нет большей благодарности, которую он мог бы испытывать, чем та, что была высказана в эту ночь. Герберт мечтал, чтобы отец им гордился и верил в него. Потому что сам он всегда гордился им. У него всегда был, есть и будет самый великолепный пример достоинства и чести. И его сердце всегда будет отдано лишь их семье. И своему отцу.
- Но больше всего я горжусь тобой. И тем, что ты всё сохранил и не позволил мне это разрушить.
Герберт счастлив. Черта подведена. И он больше никогда не будет сомневаться в своём отце. Это он пообещал самому себе, в благодарность за всё то, что Граф для него сделал.
Они вернулись к началу и пошли дальше, как и всегда.
Семью фон Кролок ничто не способно сломить под Луной.

Отредактировано Herbert von Krolock (Ср, 5 Июн 2019 01:10:13)

+2


Вы здесь » crossfeeling » FAHRENHEIT 451 » Ангел-хранитель на зов твой, дитя, явился