crossfeeling

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossfeeling » FAHRENHEIT 451 » take us back


take us back

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

take us back
Jack Morrison // Ana Amari

http://s7.uploads.ru/aSbQr.png

«

Некрополь, Египет. Декабрь 2076 года
«…И, застряв где-то на полпути между этой бездной и этими горными вершинами, они не жили, их несло волною вырвавшихся из повиновения дней и бесплодных воспоминаний - они, беспокойные, блуждающие тени, которые могли бы обрести плоть и кровь, лишь добровольно укоренившись в земле своих скорбей.»
Ничего не происходит случайно, и встреча старых друзей, давно мёртвых для мира и для себя, не исключение. Опустившиеся на город сумерки дают героям передышку. Получится ли у них узнать друг друга под этими гротескными масками?

»

Отредактировано Ana Amari (Чт, 22 Фев 2018 21:22:27)

+2

2

Она привела его в склеп. Символично до одури.
Солдат растягивает перечеркнутые шрамом губы в кривой улыбке, когда послушно следует за Аной через пыльные залы куда-то вглубь лабиринтов египетского Некрополя. Тут каждая стена исписана символами и иероглифами. Чтобы найти точку убежища, можно потратить не один день, заглядывая в каждую дыру, а если Амари еще периодически перемещается, то дело вообще безнадежное. Не пожелай она сама выйти на него, вряд ли был хоть какой-то результат.
Правое предплечье фантомно ноет, когда он перехватывает сумку с вещами поудобнее и поднимается по каменным стертым ступеням, но Джек знает, что рана на самом деле затянулась. Вероятно, останется пятно синяка, которое даже внимания не заслуживает. Внутри возникает холодное одобрение: банку с биотическим полем не придется тратить, ведь каждая на счету. Вот куртку чинить - еще как. Однажды ему все равно придется добыть себе другую.

Солдату кажется, что он еще не осознал случившееся, когда они добираются до нужного зала и прячутся на подобии лестничной клетки. Ана Амари жива, память подсказывает очевидные вещи, вроде того, что она лучший снайпер египетской армии и его друг. Она ему дорога, он шевелит губами, повторяя это про себя и пытаясь себя убедить. Где-то глубоко внутри Моррисон разрывается от обилия испытываемых эмоций, восторга, непонятной жажды узнать все подробности, но еще больше - от желания обнять Ану так крепко, как только он способен, и долго не отпускать. Как не должен был отпускать еще тогда, много времени назад.

"Я думал, что ты умерла!"

Выброшенное вне контроля Солдата обвинение маленького обиженного мальчишки. Он просто не смог сдержаться.

"Ты не представляешь, через что я прошла, Джек. Я всех подвела. Решила, что лучше уж мне стать призраком."

Солдат без труда его душит, потому что ненавидит такие приступы чужой - своей, своей! - вины, осматривает убежище и кивает, за маской непонятно, то ли в одобрении выбора женщины, то ли чему-то своему. Качает винтовкой в сторону одного из углов, негласно спрашивая у Амари разрешения, после чего, наконец, сгружает всю поклажу. Вновь вспоминает требование доложить, откуда стреляли, потом ровные строчки доклада на белоснежном листе, заверенного подписями и яркими печатями, мягкое кресло в светлом и чистом кабинете, панорамное окно с видом на взлетную полосу и вертолетные площадки. К докладу прилагались фотографии, на них пятна крови и осколки приклада снайперской винтовки, а еще укоризненный и полный разочарования взгляд Гэбриэля.

Солдат чуть склоняет голову к плечу и не понимает, как Джек тогда позволил Ане скрыться, какой командир согласится на доводы окружающих, что один из его солдат мертв, Джек, она мертва, мертва и ты ничего не изменишь, не найдешь, соглашайся наконец и не взваливай на свои плечи еще и это. Семьдесят шестой был проще, он предпочел бы сначала увидеть труп да еще убедиться, что тело не напичкано наркотиками, замедляющими биение сердца и вводящими в подобие комы. Он никогда не был силен в медицине.

Блондин моргает и стаскивает визор, оставляя намордник с нижней частью на месте, думает еще пару секунд и стаскивает все остальное, осторожно дышит. Джеку неудобно прятаться за визором перед Аной, Солдат же решает, что в Некрополе их не тронут хотя бы этим вечером. За маской он стаскивает куртку, но броню поверх футболки снимать не торопится. На рукаве рваная дыра, которую после выстрела дробовика разве что штопать, муторно и уродливо. О Гэбриэле он пока старается не думать, садится на жесткую складную койку, на которой при желании нельзя вытянуться во весь рост – его ноги попросту не умещались.
- Он мог нас сегодня убить обоих, - мужчина говорит хрипло и хмуро, - но не стал этого делать.
Отлично у его получается не думать о Жнеце. Но факт оставался фактом, если бы захотели, то сегодня Джек с Аной были бы мертвы, причем буквально, а не гипотетически. Правое предплечье, надо же, с каких это пор Гэбриэль стал так мелко играть? Мог бы выстрелить ровно в поясницу, туда, где слой брони был наиболее прочен, и то произвел бы большее впечатление. Солдата не оставляет мысль о том, что здесь что-то не так, но в чем для «Когтя» составлялась выгода от их жизней пока оставалось выше его понимания.
Когда Ана, отвлекаясь, отворачивается, Джек (Солдат почти с усилием заставляет думать о себе как о Моррисоне) снова шевелит губами, убеждая себя, что Амари ему дорога. Фейерверк эмоций и ощущений внутри утихает, а вот холодная решимость убрать любого, кто будет угрожать его снайперу, наоборот, ворочается и ощупывает мужчину на пробу.

Он больше не спрашивает ее, почему она их бросила. Нет, оставила. Нет, подвела. Подвела? Предпочла скрыться. Солдат вспоминает погибших в тот день с усталым равнодушием. Он не имел право говорить ей об ответственности, даже если бы посчитал нужным. Что она должна была лично доложить о другом снайпере, что Амели Лакруа жива и невредима. Не стал он говорить и о том, что друзья бы ее поддержали, что он сам и Рейес, и Вильгельм с Торбьорном, отвлекли бы, поставили на ноги после неудачи, приободрили. При этих мыслях Солдат чувствует отголосок ехидства. Джек да поддержал бы? Что-то семьдесят шестой в этом сомневается. А вот Вильгельм с Линдхольмом вполне могли, на свой манер. Он не уверен, так как обнаруживает, что не знает на самом деле, как оно было бы. Да и не факт, что от разъедающего внутренности чувства поражения они бы ее уберегли. Могли навредить.
Он не спрашивает ее насчет дочери, но замечает голограмму и уверен, что Ифрита приглядывает за ней, готовая прикрыть в любой момент. Не спрашивает и про остальных, хотя знает, как Уинстон пытается собрать Overwatch. Они сейчас наверняка на Гибралтаре, Джеку хочется навестить пост наблюдения, но не хочется видеть никого из агентов. Да и не может себе позволить.
Спрашивать неожиданно становится трудно.

+5

3

When the higher hills have turned blue
And the waves are lapping where the children grew
All that we have know will be an echo
Of days when love was true
Muted voices just beyond
The silent surface of what has gone

Ночь мягко и невероятно быстро окутывает пустыню удушающей после жаркого дня прохладой. Когда они покидают город, захватив с собой немногочисленную поклажу Джека, солнце ещё алеет у кромки горизонта, а когда пробираются неведомыми закоулками по зыбкому песку к возвышающемуся склепу, на небе уже царствует луна. Здания не освещает ничего, кроме её холодного света, и всё тонет в глубокой тьме, но Амари может найти нужный путь среди тёмных коридоров даже вслепую.

Практически всю дорогу старые друзья проделали в тяжёлом молчании, изредка перекидываясь пустыми фразами, словно стараясь сквозь тишину прислушаться, осторожно прощупать, что же теперь они из себя представляют. Когда они поднимаются по сколотым древним ступенькам, Ане хочется сказать «оставайся тут столько, сколько понадобится», произнести эти жгучие слова, от которых сохнут губы.  Ещё больше ей хотелось бы сказать «останься тут навсегда или немилостивая тишина сведёт меня с ума». Несмотря на их внезапный союз Амари прекрасно понимает, что вряд ли им предстоит провести в этих стенах ещё столько же времени. У Моррисона есть цель. И она не стоит на месте.

Стоит им зайти в помещение, как Ана тенью скользит в противоположный входу угол, и вскоре под протяжный гул электрогенератора загораются тусклые пыльные лампы. В голове так много мыслей, что женщина не успевает переключаться между ними, и руки делают всё автоматически, убирая оружие и боеприпасы на стойки. В углу приветственно мерцают мониторы компьютера. Амари предпочла бы темноту: ей не хочется смотреть на Джека, его поседевшие волосы и огрубевшее лицо с жестокими шрамами, но она, как завороженная, не может свести с него взгляда. Раньше, представляя в тяжёлые минуты бессонницы их встречу, она придумывала сотни фраз и слов, которые могла бы сказать. Однако не всё оказалось так, как она предполагала, и теперь во рту женщины пересохло от молчания. Джек изменился до неузнаваемости – как и все они. Больше всего Ане хотелось снова его узнать.

Закончив с оружием, женщина быстрым движением снимает перчатки и через мгновение её тонкие пальцы включают плитку и насыпают в полный воды чайник рассыпчатую ароматную заварку, пока Моррисон раскладывает кушетку и переносит сумку с вещами. На секунду Амари заостряет на ней внимание – небольшой «привет» из прошлого, у неё была такая же, только на ней было вышито совсем другое имя – а после возвращается к чаю, расставляя кружки. Одну, покрытую приличным слоем пыли, ей приходится ополоснуть. Она не знала, зачем ей в этой крепости одиночества нужна вторая. Наверное, на случай, если первая разобьётся. То, что в склепах наиболее вероятно будут оживать мертвецы, ей как-то не приходило в голову.

– Он сильно изменился. Не в лучшую сторону, – Амари старается аккуратно подбирать нейтральные слова, отвечая Солдату на его неожиданную реплику, от которой у неё мороз пробежал по коже. Её руки на секунду замирают под струёй воды. – Это уже не Габриэль. Возможно, он решил, что наше время просто не пришло.

«А может, он просто не настолько ужасен, как мы считаем», – проносится в голове женщины, и её самой смешно от этой мысли. Она не знает, чего можно ждать от этого человека. Человека? Да она даже не знает, кто он. Ана и всё её существо отчаянно отрицают, что их Габриэль, этот безрассудный, но чертовски хороший малый, стал тем, что они встретили сегодня.

Перед её взглядом до сих пор стоит его лицо, скрытое под маской.

– Мы тоже могли убить его, Джек, – тихо произносит Амари, глядя куда-то в сторону. Могли, если бы знали, как. Если бы забыли все, что их связывает.

…Вся эта ситуация сильно смущает Ану. Смущает тем, что она не понимает, как относиться к происходящему. Она медленно снимает потрёпанный плащ, убирая его на холодные камни ступеней, а сама опускается на мягкую подушку у небольшого столика, сняв с головы капюшон. Она одновременно бесконечно рада и невероятно напряжена. И от этой маленькой, но настырной едкой мысли, заставляющей её усомниться в Джеке, она начинает злиться на саму себя. И тем не менее она не сводит с мужчины внимательного спокойного взгляда. Ей хочется без остатка довериться старому другу, её инстинкты, её воспоминания настойчивым хором твердят об этом. Но внутреннее зрение не видит здесь Джека Моррисона. Амари видит только Солдата, которому она уже успела дать обещание. Женщина скрипит зубами от разрывающих её на части противоречивых эмоций.

Она жестом подзывает мужчину к себе, и что-то внутри неожиданно надламывается, когда он делает шаг навстречу.

– Боги, Вы, мальчики, такие дураки, – на выдохе произносит Ана с лёгкой обидой в голосе, а затем с несвойственной её возрасту быстротой вскакивает с подушки. Она случайно толкает невысокий столик, и посуда звенит под свист чайника.

Эмоции кипят в ней, вторя бурлящей воде, и ей глубоко наплевать на то, что Моррисон по этому поводу думает. Ей наплевать, что творится в его голове, и думает ли он сейчас о том, как она виновата, и думает ли он о том, возносила ли цветы Ана на его «могилу», и считает ли он морщины на её смуглой коже. То, что столько лет разъедало её изнутри – непроизнесённые слова, потерянные где-то во времени улыбки, злость от утраты и собственной беззащитности, горькая обида за то, что её бросили – взрываются в ней шквалом чувств и она бесстрашно бросается в его жаркое чрево, впервые за десятилетия позволив себе подобное безрассудство. Сделав широкий шаг, женщина хватает Джека за крепкое предплечье сухой ладонью, не оставляя ему шансов уйти, и прижимается к его груди, обвив второй рукой его широкие плечи. Ей невероятно стыдно за свои сомнения, растворяющиеся в горячем воздухе между ними двумя.

–… И ты, Джек, самый главный из всех, – произносит Амари, вжавшись лбом куда-то в его ключицу, и кажется, что её голос на секунду дрогнул.

Её дыхание замирает, и сквозь вакуум в голове она слышит как бьётся в груди его упрямое сердце. Именно за него она так любила его всё это время. Она обнимает Джека не ради него самого, но ради собственного успокоения, и чувствуя под пальцами пульсирующую венку, и ощущая его тёплое дыхание Амари становится легче. Он правда здесь, живой, имеет ли что-то другое значение? Секунды тянутся беззастенчиво долго, Ана часто моргает, и когда она отстраняется от Моррисона, её глаз чуть блестит от влаги в свете лампы.

«Только не говори, что я уже давно выросла из всех этих сентиментальностей», – проносится в голове Аны, когда она медленно убирает руки, стараясь растянуть прикосновение, убедиться в его реальности.  «Чем старше становишься, тем чаще хочется поддаваться подобным глупостям».

Её не стыдно за свой поступок и она не жалеет о нём, да что уж, она хотела обнять друга с того момента, как засекла в прицел, а потому смотрит ему прямо в глаза с цветущей резким изломом улыбкой. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, а тем более в положении, Габриэль и Джек всегда были для неё несмышлеными мальчишками, случайно взявшими в руки оружие и по какой-то причине научившимися с ним обращаться. Странная тоскливая нежность сковала грудь женщины. И теперь она наконец отыскивает того Джека на самом дне глаз Солдата, сквозь призму прожитых лет. То, что она вообще видит его глаза, а не глянцевую поверхность визора, заставляет её почувствовать себя спокойней.

– Думаешь, тебя нельзя обнять, раз стал такой большой и колючий? – Амари тихо усмехается и садится обратно за стол. Не глядя на мужчину, она разливает по кружкам тёмный чай, и по помещению тут же плывет терпкий запах тмина. – Садись, Джек, я не кусаюсь. Тебе не помешает чашка горячего чая. Ночи здесь холодные.

Закончив, Ана обхватывает ладонями горячую кружку, поднося её к губам, и в её голове, на самых задворках сознания проносится мысль, что сегодня она наконец сможет уснуть спокойно.

– Меньше всего мне сейчас хочется говорить о делах, но я просто обязана спросить. На кого именно ты… Мы охотимся?

Она вновь смотрит ему прямо в глаза, сделав глоток обжигающего напитка, и её спокойный взгляд говорит: «Что же, Джек, расскажи. Кто я для тебя: друг или средство для мести?»

Отредактировано Ana Amari (Вт, 13 Мар 2018 11:42:03)

+5

4

Заварка. Чай. Да, Солдат помнит, вытаскивает на поверхность воспоминания, слышит фантомные запахи, не песка и пыли, не пота, не металла и крови, а ноты молочного улуна, мяты, мелиссы и корицы, терпкие и манящие. А еще мягкий смех и ласковые руки, в строгой точности соотносящие количество сухих листьев и кипятка, невысокие, но объемные кружки, на которых...
Что было изображено на пузатых кружках, семьдесят шестой как раз вспомнить не может, картины перед глазами проваливаются в темную пелену и, как бы он ни старался, не обретают ни оттенка красок. Он бросает попытки вспомнить, вместо этого словно украдкой смотрит на ласковые руки, тонкие пальцы, зазеваетесь - сомкнутся на горле стальной хваткой.
Солдат не возражает. Ни стальной хватке, ни словам Аны. Он не настолько наивен, он даже не уверен что перед ним его Амари, та, которую он помнит, есть только вот эта женщина, с грязно-серой косой и повязкой на глазу. Что уж говорить о Гэбриэле. Но Солдату и не нужны они прошлые. Блондину нужно то, что есть сейчас. Он слушает ее голос, чуть огрубевший, но баюкающий, без следа былой звонкости, и по позвоночнику проходит тень удовольствия. Да, они тоже могли его убить. Но не стали. У них троих еще есть шанс, Солдат хочет наивно в это верить.

Но пока что он может разобраться только с одним из своих друзей. Несмотря на то, что Ана днем успела дать ему обещание помочь, обещание отправиться с ним и прикрыть его при необходимости, защитить и, вероятно, снова подставиться под удар, Солдат отлично осознает, что обещание дано не ему. Нет, ему, но не совсем. Это порой ужасно путает его, но семьдесят шестой всегда себе напоминает намертво, что все, что он помнит, принадлежит ему, Джеку Моррисону.
Солдат чуть опускает плечи под внимательным взглядом женщины, словно она его поймала на лжи, и с обреченностью признает, что не ему. Во всяком случае, он не будет настаивать, если Ана вдруг передумает или найдет лазейку в своем обещании. Мужчина вернет ей ее обещание без проблем.
Но тогда он останется снова один. Он преследует совсем не такую цель.
Нет, ничего он ей не вернет.
Наверное, он сидит тихо достаточно долго, или внушает подозрение, но Амари привлекает его внимание и просит подойти. Мужчина не колеблется ни секунды, откладывает куртку (оказывается, до сих пор он держал ее в руках), поднимается на ноги, делает шаг вперед.

Такие дураки. Вы. Мальчики. Солдата словно обдает теплой волной от этих слов,  он толком не слышит раздавшегося звона, чувствует только чужие цепкие руки. Он горько усмехается, пользуясь тем, что Ана не может видеть его улыбку, и обнимает ее опять же нерешительно, но на деле осторожно, бережно, словно обнимает впервые, но ведь он и правда ее обнимает впервые, проклятье. Обнимает ее, с удивлением отмечая, как легко спрятать ее в кольце рук. Джек хочет обнять Ану так, чтобы ребра у нее затрещали, чтобы услышать оханье и полушутливое кряхтение, довольный смех, возможно, еще приподнять над землей, как любил делать это раньше, покружить, получить носком ботинка по икре в требовании немедленно прекратить безобразие.
Солдат обнимает так, словно Ана хрупкое сокровище, которое он боится потерять сам, своими силами, а не под угрозой со стороны. Он ничего ей не говорит, безмолвно соглашается снова с ее словами, чувствует (не)свою вину за то, что не нашел, не досмотрел, не заметил и даже-черт-возьми-не-постарался что-то сделать, чтобы все исправить. Лишь чуть склоняет голову, вдыхает запах седых прядок, едва не утыкаясь в них носом, и обнимает крепче, удостоверившись, что вся эта хрупкость на самом деле лишь в его голове.
Солдату впервые за долгое время спокойно так, словно он наконец-то добрался до дома.
Наверное, Ана это чувствует.

Следующая улыбка дается ему легче, уже больше походит на прежнюю, и Джек садится рядом, вдыхает запах тмина, но не торопится брать кружку в руки, потому что за все эти годы так и не научился пить кипяток сразу, каждый раз ждет, пока напиток хоть чуть да остынет. В чем то у них с семьдесят шестым есть взаимопонимание.

Пьянящую Джека умиротворенность не нарушает даже возвращение к делам, а вот Солдат внутри его дергает, приходится сосредотачиваться на ответе с некоторым усилием.
- Я облазил все, что м... мог, - он чуть спотыкается на слове и коротко откашливается в плечо, но все равно чувствует разницу в интонации, - наши старые базы, некоторые архивы. Перерыл столько документации в поисках, и все эти компьютеры, находил людей.
Он не упоминает о том, что случилось после смерти Аны, как со временем все начало рушиться, сколько Блэквотч доставил своими выходками проблем, о лавине обвинений в шантажах, кражах, безответственности и прочем дерьме, которое только можно было вообразить, как газеты и особо въедливые кадры выворачивали суть существования организации наизнанку. Амари это и так должна знать, раз сказала, что следит за новостями.
- Я должен найти тех, кто сотворил с нами это все. Развал Овервотча. Наш развал. Нас троих. Тех, кто воспользовался нашими слабостями.

Джек мог винить почти во всем себя, но ему хватало смелости или наглости обвинить и кого-либо еще. Даже после смерти Моррисона и Рейеса, после роспуска Блэквотча и поредевших рядов миротворческая организация могла бы продолжить существовать. Были остальные, Уинстон, Ангела Циглер, которые могли взять все в свои руки, полностью уйти в науку и медицину, были Вильгельм и Линдхольм, Трейсер. Много лазеек было на самом деле. Строительство. Когда устранился Гэбриэль, то и охрана, а там вновь возможность вмешиваться в конфликты и защищать людей, не допустить второй войны.

Вероятно, продолжи Овервотч существовать даже вне боевых действий, Джек и то бы жил после "смерти" спокойно, смирившись с потерями. Либо официально ушел бы в отставку, словив тонны гнева или насмешек СМИ. Теперь трудно судить, как бы он жил в таком случае и что бы творилось в мире.
Но все разрушили. Это ему как раз покоя не дает. Докопались до самых корней, вырвали все без остатка, разогнали по краям света, заставили прятаться, исчезать. И это было главной ошибкой, на которую Джек Моррисон обратил все свое внимание.

Он поясняет все это Ане, словно ища у нее поддержки, согласия или хотя бы малую вероятность того, что все его подозрения имеют хоть какую-либо почву под ногами, что гоняется он не за призраками (хотя и за ними тоже, как оказалось, нашел обоих, осталось вернуть обоих), и что в его стремлениях есть хоть какой-то смысл.

- Они не ограничились нашими смертями, а довели дело до конца, - он вспоминает о кружке чая, касается костяшками пальцев края, проверяя, насколько горячо, и берет ее в руки, греет ладони, вдыхает запах. Открывает рот, чтобы добавить что-то еще, но Солдат ненавидит весь этот настрой Джека устроить мир во всем мире, помирить всех со всеми и зажить счастливо, поэтому Моррисон ничего не говорит и делает глоток, согреваясь и смягчая хрипящее горло. Он согласен с семьдесят шестым, но порой не может не чувствовать отголоски былой ответственности.

"Я должен был тебя найти тогда"

Он не произносит этого вслух и чувствует внутри въедливую, почти насмешливую благодарность.

Отредактировано Jack Morrison (Пт, 2 Мар 2018 20:14:58)

+4

5

if they want you, oh, they're gonna have to fight me
oh, fight me

Её кожа ещё горит от тёплых и нежных прикосновений Солдата, воскрешающих что-то давно забытое и глубоко погребённое в её поникшей и постаревшей душе. Она уютно кутается в эти объятия, в их эфемерные остатки, как в тёплый плед, когда её неожиданно обдаёт холодом со словами Моррисона. Это та информация, которую каждый из них троих наверное уже сотню раз перемолол и переварил. Ана так и не смогла за столько лет взрастить в себе чёткое мнение по этому поводу. Но кое-что было известно ей наверняка, о чем она и решила бескомпромиссно сообщить мужчине, когда он завершил свой рассказ. Что ж, меньшего упрямства в желании докопаться до истины Ана от него и не ожидала. Этот человек и не собирается стареть.

– А кто же это сотворил, Джек? – ровным голосом без доли желчи или иронии, с на редкость прозрачной интонацией хрипит женщина.

Джек, Джек, Джек. Ей так нравится произносить его имя, вновь пробовать на вкус, что она использует его почти в каждом предложении. Осознание того, что он её слышит, что он даст ей ответ, и не исчезнет с первыми лучами горячего солнца, словно тающий перед глазами жаждущего мираж, придаёт ей сил. Она смотрит прямо на него немигающим взглядом, и неожиданно её источник эмоций и упрямства пустеет вместе с осознанием безысходности ситуации, как было в тот момент, когда она впервые узнала о запрете Овервотч. О смерти лучших друзей. Амари сглатывает ком в горле, преграждающий путь словам.

– Кто виноват, если не мы? – она отставляет кружку в сторону и складывает руки на столе. Тёмная кожа её рук выглядит, как сухой пергамент, исчерченный тушью вен и шрамов. – Только мы несём полную ответственность за произошедшее. Оправдания оставь для СМИ и для своей совести. 

Тем сложней сохранить какое-то единство, чем сильней разнятся взгляды создателей, чем сильней хочет каждый из них отхватить кусок побольше от неокрепшей, нежной и оттого слабой системы. Конфликт внутри никогда не остаётся без последствий. И можно ли в такой ситуации винить кого-то одного? Ана опускает голову. Длинная светлая чёлка закрывает ей лицо. Говорят, волосы нужно срезать, когда вступаешь в новую жизнь. Срезать с ними накопившиеся старые обиды, эмоции. Воспоминания. Амари провела рукой по лицу, убирая чёлку за ухо. Ну уж нет.

– Давай я буду откровенной. Мы были слишком заняты своей главной работой – защитой и сохранением порядка. Ты думал о людях, об их жизнях, о тысячах жизней, но не об Овервотч. Это не плохо, – Ана тихо вздохнула, делая небольшую паузу, чтобы собрать в кучу упрямо расползающиеся мысли. – Так и должно быть. Таким и должен был быть наш командир.

Она вновь берёт в руки кружку, поднося её к пересохшим губам. Глоток горячего чая чуть освежает её память и остаётся горьким привкусом на языке. Она знает, что Джеку не нужны её утешения, но она говорит так, как думает. Сейчас судить о том, почему Овервотч развалился, было значительно легче, чем многие годы прежде. Легко так же, как и скрываться, притворившись мертвой, заплутав в собственной тоске и обиде, и оставить Моррисона одного против дикой толпы, обманутой и яростной, оставить его одного сражаться за свою честь и честь Овервотч. Погибнуть за неё и за неё же воскреснуть. Ане вновь становится до горечи стыдно. Впрочем, ей прекрасно известно, что во многом Джек её понимает. Он тоже не особо-то торопится вернуть Овервотч, предпочитая действовать иными методами, как когда-то ушла в тень сама Ана. Попав в такую ситуацию, начинаешь смотреть на мир иначе. А может, просто их глаза уже слишком помутнели от возраста, чтобы различать самые мелкие детали, видеть этот налёт смысла и мотивации на чужих кровавых и губительных поступках. Амари качает головой в такт своим мыслям. Она давно научилась жить с этим камнем вины на шее, научилась гордо расправлять плечи, даже чувствуя его немалый вес.

– Я знаю, чего ты добиваешься, Джек. Знаю, но не могу принять, – Ана слабо улыбается, и протягивает руку, положив ладонь на запястье мужчины. Её пальцы чуть сжимаются на его широкой ладони. Она уже дала обещание, и готова была дать его столько раз, сколько потребуется. – Но это не меняет ситуации. Я на твоей стороне. Позволь мне думать об этом проще, как об уничтожении пары-другой ублюдков. 

Да, Блэквотч испортил немало вещей. Поломал, словно игрушки соседского мальчика, которые так хотел заполучить. Сломал столько судеб и жизней. Но нарывающие язвы не появляются на здоровом теле. Они появляются там, где инфекция побеждает ослабленный иммунитет, не способный справиться с болезнью. Слишком много причин было для распада Овервотч, и однажды это случилось бы так или иначе. Ничего хорошее не длится слишком долго, а двадцать лет – уже приличный срок. Даже Джек Моррисон – одним его именем все сказано – не смог бы держаться вечно. В его человечности – его слабость. Есть ли смысл рассуждать об этом сейчас?

– Но кого именно ты ищешь?

Женщина убрала ладони на колени, внимательно глядя на Солдата. Тема, которую ей не хотелось поднимать, была обязана рано или поздно всплыть вновь.  Когда речь идёт о Блэквотч, молчать о Габриэле – значить быть предателем и лицемером для собственной совести. Пусть и человек, сидящей перед Аной, так напоминает Джека искренней улыбкой, широкими скулами, строгой мимикой, это всё-таки не совсем он. Но даже от него Амари не готова услышать приговор Рейесу. Возможно, это была одной из главных причин, почему женщина в своё время не вернулась в Овервотч. В один момент она встала спиной к Габриэлю, как того требовал её долг, и если это хоть что-то значило для него… Ана не смогла бы посмотреть ему в глаза, не лукавя, ещё раз. Моррисону могла. Потому что он не винил её.

Слова действительно имеют большой вес. Этот, казалось бы, невинный разговор сомкнул пальцы на шее женщины и погрузил по самую макушку в тёмную пучину воспоминаний, к которым ей не хотелось возвращаться. Три года она потратила на то, чтобы перестать быть заложником прошлого и вновь научиться смотреть вперёд. Эта встреча заставила её снова с надеждой оглядываться через плечо, где осталась их молодость и дружба. Оставив на столе недопитый остывший чай, Амари поднимается с места и потягивается, разминая затёкшие мышцы. Почти целый день она провела в засаде, выслеживая Габриэля, и меньше всего её телу сейчас хотелось не-двигаться.

–  Было бы слышно что-нибудь от старых агентов, это, возможно, немного упростило бы ситуацию, – произнеся это, Амари невольно скашивает взгляд в сторону соседнего пролёта, где ютится её скромное спальное место. Из темноты проёма она видит свет мигающей голограммы, отражающийся от мутных стёкол фотографий.

Странная формулировка. Все, кто когда-то состоял в Овервотч, уже «старые» агенты. Новые-то не появляются. Ане остаётся только догадываться, знают ли остальные о том, что все трое призраков внезапно обрели плоть и кровь среди безжалостных песков. Не сказать, чтобы это её сильно интересовало. Скудной информации об их жизни, полученной из новостей и репортажей, хватало для удовлетворения её хилого любопытства, сражённого странной апатией.

Замерев посреди комнаты, женщина складывает руки на груди, зябко поводя плечами. Из дверного проёма тянет прохладным ночным ветерком, несущим с собой только тишину. Она молча смотрит на Джека, и на секунду ей хочется попытаться его отговорить. Попытаться вразумить, сохранить таким трудом доставшуюся ему жизнь, уберечь, спрятать.

В следующее мгновенье, поймав его упрямый и сильный взгляд, она понимает, что это невозможно, полной грудью вдыхая свежий уличный воздух.

+4

6

Наверное, впервые это случилось в момент, когда он сидел под опасно накренившимся обломком здания. Тяжелая фасадная панель с остатком какой-то надписи - надкусанный взрывом кусок - укрывал его в тени. Сквозь оглушающую тишину пробивается скрежет, потом звон в ушах, затем дрожание земли: мужчина не видит, как несущие стены восточной "башни" швейцарской базы проходятся сетью трещин.
Солдат приходит в себя медленно, неохотно, а может быть и не приходит вовсе, когда его накрывает волна бетонной колющейся крошки, жаркая как ад, но первая мысль совсем не казалась ему странной, пусть он и не понимал еще всей сути.
"Ну, и какой же беспорядок я должен разгрести на этот раз?"

От вопросов и слов Аны больно. Не то, чтобы Солдат был к ним не готов, но внутри что-то обрывается с такой стремительностью, что ему вновь остается лишь одна память. Джек скрывается с такой прытью, что семьдесят шестому остается только смириться и устремить взгляд - немного пустой - на дно кружки, стараясь не растерять нить разговора.
Иногда ему кажется, что прошлая память досталась ему совершенно от другого человека, и что зря он пытается под нее адаптироваться. Погодите, так она же и досталась... ох, не начинать опять, за шесть лет надо уже научиться с этим обращаться. И так почти половину срока пришлось просто постараться не сойти с ума и собрать себя по кускам, понять кто где и чья где память, устремления и цели, чьи дрожат руки. Он и имя то свое вспомнил только когда держал в руках иголку с продетой черной нитью, один конец которой скрывался в коже на переносице, а часть раны на лбу была уже зашита, опухшая и дрянная. Вспомнил - и не почувствовал что оно принадлежит ему.

Мужчина открывает было рот, чтобы повторить все свои (он помнит об этом, намертво, это словно наклеить яркий стикер на край мониторной панели и держать его перед глазами) слова и доводы, и что нет, он правда понимает, а может быть и не понимает, хрен со всем этим, но вина, не вся вина, не вся ее часть висит только на нем, или на Ане, или на Гэбриэле. Они виноваты, но они не могут быть виноваты во всем сразу.
Амари успевает заговорить первой, и Солдат смотрит на нее с обычной своей равнодушной поволокой, но чувствует что-то сродни потрясению. Когда он смаргивает, взгляд становится чуть осмысленней.

- Думал о людях, но не об Овервотч. Командир не должен быть таким, - Солдат говорит это ровно, без обычного то тепла к словам, куда уж там до яростной защиты своего мнения, - командир должен был заботиться о своих людях и меньше думать о мире. Именно из-за того, что он не думал об Овервотч, все и пошло прахом. Закрывал глаза на деятельность внутри организации и с легкостью оставлял своих людей без внимания.
Когда он говорит о Джеке в третьем лице, становится легче ориентироваться в своих противоречиях. Блондин не хочет, чтобы Ана пыталась его утешить или убедить, что он делал все правильно. У Солдата, увы, взгляды совсем иные, и, честно говоря, на мир ему наплевать. Он сражается за себя и за своих людей просто потому, что ему так хочется, он видит в этом смысл, а не в том, что на первое место встает безликая толпа.
Не за чужих. Не вспоминать о Дорадо, в груди снова плещется недовольство с усталостью.

Когда Ана касается его руки - Солдат снова чувствует этот неведомый трепет, свой собственный, не Джековскую жадность, а свою бережливость, почти граничащую с робостью, и он выворачивает кисть, чтобы следом перехватить тонкие пальцы и сжать самому. Так, чтобы Ана смогла при желании высвободиться, но давая в то же время понять, что отпускать не хочется.
- Я не понимаю, - он отставляет кружку. Молчит несколько мгновений.
Ана убирает руку, и Моррисон послушно ее выпускает. Его слова звучат без обиды или, тем более агрессии, как и до этого.
- Да, по сути это так и есть. Набить пару-другую лиц. Не больше. Что же до того, кому именно бить, - он глубоко вдыхает,  словно готовясь нырнуть в ледяной омут с головой, - я не знаю. Я ищу. Я облазил все, что мог. Нашел тебя. Нашел его.
«Найду и их» повисает в воздухе не озвученным.

Есть ещё одна деталь, не дающая ему покоя. Он свой шанс упустил сегодня, но Ане повезло больше, и Солдат почти отчаянно ей завидует. Он должен спросить, спросить сейчас же, когда прослеживает ее взгляд и упирается в блики на фотографиях. Их он заметил почти сразу же по приходу, но только сейчас чувствует себя вправе подняться и подойти ближе, опуститься на корточки и разглядеть получше. Вот они, все трое, еще молодые. Вместе. Трое. Семьдесят шестой хочет было вспомнить момент снимка, но слова Аны его отвлекают.

- Старых агентов? Ты о Вильгельме с Линдхольмом? – он разворачивается к женщине полубоком, но затем пружинисто поднимается на ноги, - или… о МакКри?
Джесси МакКри. Джесси. Вот уж кто точно обошел в прошлом его стороной. Не специально, скорее просто по стечению обстоятельств. Непосредственным начальником у него был Гэбриэль, а стрелять обучала Ана. Джеку в его жизни особо не было места, поэтому Солдат сейчас ощущает нечто вроде любопытства: еще бы, очередная ниточка.
Даже интересно, включил ли Уинстон Джесси в число агентов для нового сбора Овервотча или нет.

+4

7

Этот хмурый мужчина перед ней совершенно не похож на того, кого могут ранить чужие слова. Он не похож на того, кому вообще есть дело до чужого мнения – пусть даже до мнения человека, когда-то столь для него важного. Он не меняется в лице, отвечая Амари, но где-то на уровне подсознания женщина чувствует острый и неприятный укол совести, уловив едва изменившуюся интонацию, непроизвольно сбившееся на секунду дыхание. Она сжимает губы, словно пытаясь преградить путь рвущимся наружу словам. Ана знала Джека от и до. За двадцать лет, проведенных плечом к плечу, да и к тому же в таких условиях, несложно изучить каждую неважную и важную деталь. Она знала, как его рассмешить, как утешить, как убедить. Что означают его мимика и движения – ей сложно было наврать невербально. Вряд ли теперь эти приёмы на нём сработают. Ана делает глубокий вдох. Но что-то же она ещё понимает?

Ей хочется быть сильной в присутствии Джека. Не разочаровать, держаться так, чтобы у него и мысли не было посчитать её слишком старой или негодной, ошибочно счесть это причиной её нежелания ввязываться в это дельце. Быть может, оттого её слова и становятся немного грубей, чем должны быть – это делает больно им обоим. Женщина упрямо выпрямляет спину. Лучший способ быть сильной – быть милосердной и сострадать. Годы одиночества и добровольной изоляции заставили её забыть об этом.

Она не отвечает Джеку, а только устало качает головой. Что толку спорить? Он шёл сюда не для того, чтобы его переубеждали, но ища поддержки. Он и из мёртвых-то восстал, наверное, только из-за этой идеи, упрямо подбрасывающей с каждым верным шагом поленьев в его тлеющее сердце. Это то, что держит его на плаву. И если это правда… Ане становится не по себе. Она с какой-то тоской баюкает призрачное воспоминание, даже просто факт откуда-то из самых тёмных уголков подсознания: он всегда был таким упрямым во всём, этот Джек. Ана тоже. Она знала, в какой момент нужно и можно отступить – например, сейчас. У Моррисона не было в этом нужды. К тому же, в его словах много правды.

Женщина обдумывает его слова, она отрицает его слова, комкая в пальцах край рукава и не поднимая на Джека взгляда. Бессмысленные аргументы рвутся наружу, царапая горло, но она молчит, уставившись куда-то в сторону сверкающего у самого горизонта города, виднеющегося сквозь пустой проём. Краем глаза она замечает, что Моррисон подходит к фотографиям – старым, бумажным, истлевшим от времени, такие наверное уже полвека никто не делает – и делает резкий шаг в его сторону, словно желая одёрнуть. Память услужливо подсказывает, кто перед ней, подавляя выработанный рефлекс, и Амари неловко замирает возле мужчины, опустив взгляд вниз на едва освещённые фотографии. Впрочем, ей не нужен свет, не нужно зрение, чтобы видеть – она помнит три этих жалких клочка истории, добытых ею с таким трудом, наизусть. 

– Джесси? И почему ты вспомнил об этом засранце? – Ана чуть тоскливо улыбается, не отрывая взгляд от глянцевой поверхности стекла.

Он тоже есть на одной из фотографий. На групповой – вот, здесь, десять человек, десять ключевых фигур её жизни, растерянных Амари где-то в густом песке, и он среди них – совсем молодой и безбашенный, в глупой шляпе, которая по какой-то причине должна была делать его круче. Горло по одному опутывают холодные воспоминания.

«Чёрт, да ему ведь уже под сорок!»  –  Амари хмыкает под нос неожиданной мысли. – «Он был совсем щенком, когда попал в Овервотч.»

Меньше всего Амари хочется, чтобы Джек упомянул его имя для того, чтоб вынести приговор. Ей меньше всего хочется и верится, чтобы он действительно был причастен к развалу Овервотч. Она знала его достаточно хорошо, а потому не собирается верить в его вину до тех пор, пока не получит фактов. Не посмотрит Джесси лично в глаза. Пусть он и был членом Блэквотч, он, возможно, был одной из лучших его частей. Впрочем, сложно утверждать наверняка. Сегодня мир показал ей, как могут меняться люди, которых ты знаешь на протяжении практически всей своей жизни. В конце концов, еще десяток лет назад она бы вырвала язык тому, кто сказал бы ей о нынешней судьбе Габриэля.

  Амари быстро оправляется, прогнав прочь мысли. Лишнее.

– То есть, да, ты прав. Он может знать что-нибудь полезное. Вопрос в том, захочет ли он этим поделиться, – женщина вздыхает и поворачивается к Моррисону полубоком.

Она недолго молчит, собираясь с мыслями, но неожиданно её язык действует против её воли. Тревога, давно свившая в её груди уютное гнездышко, вырвалась наружу с неловкими словами и частым дыханием. Внезапно в помещении стало слишком мало воздуха.

– Послушай, я буду эгоисткой, – Ана ёжится, когда очередной порыв ветра, вырвавшегося с улицы, бьёт ей в спину. Чуть растрепавшиеся волосы липнут ко влажным губам. – Но мне невыносимо видеть тебя таким.

Каким?

Она жадно глотает воздух, пытаясь четко сформулировать мысли. Ей уже хочется свернуть этот разговор, но деваться некуда.  Она не поворачивается к Джеку лицом, вновь наклонив голову, словно продолжая рассматривать фотографии – она бы и к зеркалу не подошла в таком состоянии.

Даже не видя его, она чувствует на себе его цепкий взгляд. На мгновение ей хочется его ударить. Не сильно, но обидно. Привлечь внимание к себе и своим словам. Схватить его за короткие седые волосы и вытащить из этого топкого омута, в котором он увяз так сильно и так давно. Ей хочется отвесить ему увесистую пощёчину, сбить эту спесь с его лица, расцарапать его грубые шрамы и докопаться до сути, отыскать под маской времени его настоящее лицо; ей хочется найти в его глазах не только своё тёмное отражение и равнодушную поволоку. Увидеть на лице хоть какое-то выражение. Заставить его глубоко вдохнуть и вдруг ожить. Амари понимает, почему это выводит её из себя, так же внезапно, как и заводится – ей кажется, что он ничего сегодня не сделал по настоящему. Он только сделал вид, что узнал её, сделал вид, что вообще оживал. Какой-то механизм в нём сломался, и, о, как же Ана злится на себя за бессилие его починить!

Какое-то такое же лицо, как сейчас у Джека, было у Амели Лакура, когда её вернули в Овервотч целой и невредимой внешне. Со съедающей её изнутри заразой, невидимой даже самому внимательному глазу. Амари не простила бы себе такой ошибки дважды.

– Джек, мы все заплатили сполна, –  она протягивает руку и касается его ладони – осторожно, мимолётно, значительно аккуратней, чем подбирает слова. Второй она задевает скрывающую пустоту вместо глаза и щербатое лицо повязку, спрятанную под седыми волосами. – И если ты хочешь отомстить тем, кто просто повеселился за наш счет, я не смогу тебе помешать. Но неужели это все, ради чего ты вернулся?

Амари сжимает ладонь мужчины и опускает поднесенную к лицу руку. Сердце пропускает несколько ударов, чтобы часто застучать вновь.
И пусть мой напарник певчий,
Забыв, что мы сила вдвоем,
Меня, побледнев от соперничества,
Прирежет за общим столом.
Прости ему – он до гроба
Одиночеством окружен.
Пошли ему, бог, второго –
Такого, как я и как он.

Отредактировано Ana Amari (Чт, 29 Мар 2018 19:31:03)

+4

8

Я наверное что-то не то играю
Я не знаю кто эти люди
Улыбаюсь немного странно

Солдат пожимает плечами: кого еще ему вспоминать? Только они, они все, старые агенты да новые рекруты и остались, идти дальше некуда, но и показываться самому страсть как не хочется, словно вся ответственность, от которой он отрекся, в тот же миг вернется на плечи. Перед стылым взглядом проносится штаб в Швейцарии, руины, обломанные лопасти вертолета, обшивки стен, хруст стеклянной крошки и бетона под ногами. Будет ли безопасно для него - них - подставляться под такой удар, семьдесят шестой не знает, пусть и перечитал множество материала на тему своего недуга. Он представлял чужие холодные взгляды, ярость, неверие, разочарование в глазах. Печаль. Обиду. Укоризну.
Презрение? Ана так не смотрела. Не смотрела так, словно он, Солдат, был в чем то виноват.
А должна бы.
Первый снова душит в себе второго.

Джесси МакКри мог что-то знать, в тот момент, когда ушел из организации и скрылся с концами. Что от ковбоя, который был, в некотором роде, воспитанником Аны и Гэбриэля, можно ожидать, Джек без понятия. У Моррисона нет перед стрелком того преимущества, которым обладала Амари, неизвестно, во что выльется их встреча.
Входит ли Джесси МакКри в новый сбор Овервотч?
Можно ли будет считать его союзником?
Семьдесят шестой поворачивает голову и снова смотрит на фотографию. Другую, где изображены десять человек. Он может найти - шестерых, довериться - двоим, пожелать убить сразу же при встрече - одного.

Голос Аны вновь вытаскивает его из омута мыслей, Джеку неспокойно. Люди меняются, он проговаривает про себя это так убежденно и твердо, что тут же считает себя предателем. В груди медленно, тяжелым валом поднимается раздражение, мужчина переносит вес тела с одной ноги на другую, смотрит за спину Аны, вновь кидает взгляд на нее, на повязку, вспоминает одно за другим, перехватывает ее руки, сжимает пальцы, греет в своих ладонях - чуть неуклюже, но уверенно. Тянет чужие руки к своему лицу, утыкается носом в узкие ладони, отирается едва колючей щекой, прикрывает глаза. Достаточно ли ему того, что есть сейчас? Достаточно ли ему найти двоих, вернуть двоих и решить, смириться с тем, что они "заплатили сполна"?
Это был меткий вопрос, болезненный, но в тепле женских рук Солдат ловит себя на том, что он не против. Он вновь прислоняется щекой к ладони Аны, словно кутаясь в эти прикосновения, выпрашивая, забирая их. Разве Амари не важнее?
Солдат улыбается уголками губ и признает что-то сродни поражению. Так или иначе, их должно быть трое. А пока он доберется до Рейеса, мало ли что повстречается на пути и что можно будет уничтожить. Он найдет их по пути к Жнецу.
Мало ли что они смогут обнаружить.
Сегодня он отступится от второстепенной цели, до нужного момента.

- Поэтому в Египте действует Ифрита? Потому что ты "заплатила сполна"? - он улыбается чуть шире, в его интонациях нет обвинений, но присутствует толика ехидства, мужчина касается губами чужого запястья и никак не может прекратить эти прикосновения, - что ты видела, Ана? Что у него под маской? Что с лицом? И твой глаз - когда это случилось?
Детали, не дающие ему покоя. Он сам внезапно себя чувствует непозволительно целым и здоровым. Отделался всего двумя шрамами на лице и приобретением психического расстройства, с которым он более менее научился уживаться. Да, их трое, но Солдат ощущает, словно их теперь четверо. Это может стать проблемой, Джек уверен, что Ана уже начала замечать все эти несостыковки, пусть и  - возможно - скидывает причины на иное. Снайпер рано или поздно заметит, припрет его к стенке, и он, такой большой и колючий, ничего сделать не сможет.
Вот только как это все пояснить, семьдесят шестой тоже не знает, когда протягивает руку и осторожно, словно неторопливостью спрашивая разрешения, убирает с повязки седые пряди челки, чтобы рассмотреть получше.

Ровные строчки доклада на белоснежном листе, три сухих абзаца, мелкий шрифт, злой оскал, полный разочарования взгляд.
"Ты просто вот так ее там оставил?! Вот просто взял и просто так? Предпочел сраный детсад в безопасности корабля ей?! Посмел уйти без нее! Просто так, черт возьми!"
Командир не должен быть таким. Приоритетные задачи. Доставка груза. Солдат моргает и чувствует эфемерную боль в хряще носа, на ровные строчки доклада капает кровь. Наверное, за спиной Моррисона Рейес пытался ее найти, хоть живую, хоть труп, а не просто обломки приклада винтовки. Блондин бы не удивился, если МакКри тоже помогал ее искать.
Это всего лишь догадки, но их достаточно, чтобы Солдат почувствовал себя отвратительно.

+4

9

И мы с тобой одинокие призраки,
Моя рука до сих пор к тебе тянется.

Амари не получает ответа на свой вопрос, но прикосновения и выражение лица Солдата заставляют её поверить в то, что он бы ей понравился. По крайней мере значительно больше, чем то, что с ним творится.

–  Нет, Ифрита существует не поэтому, –  Ана поднимает взгляд на  Джека, даря ему в ответ лёгкую улыбку. Наверное, видеть его улыбающимся – лучшее и самое невероятное, что могло случиться с женщиной сегодня.

«Быть может, она существует по той же причине, по которой появился Солдат 76?»

Нет. Ана быстро отметает этот вариант. Ифрита – просто прикрытие. Новое имя для новых методов. Попытка спрятаться в собственном шкафу. В том, что же нового несёт с собой Солдат, женщина до сих пор совершенно не уверена. Она чуть склоняет голову на бок и смотрит на Моррисона так, словно ждёт какого-то невербального подтверждения своих мыслей.

На все есть причина. Даже на существование. Но иногда не очень-то просто понять, зачем существуешь  именно ты. Ответить на этот вопрос оказывается немного сложней, чем его задавать, и поэтому Ана проникается к Моррисону неожиданным и слегка неуместным пониманием. Вся её бессильная злоба утекает сквозь тёплые пальцы мужчины, сжимающие её руки, оставляя только леденящую пустоту. Хотелось бы думать, что они, как в старые добрые времена, могут громко посчитать до трёх, а потом одновременно произнести одинаковый ответ. 

– Просто ещё есть люди, которые заслуживают хорошей трёпки. Не зря же мы столько лет за ними гонялись? – она улыбается чуть ярче, полушутя, когда сухие губы Моррисона касаются её тонкого запястья.

Оказывается, не такие уж они и разные.

Женщина смотрит на Джека с неожиданной лаской. Не думала она, что когда-то сможет снова на него так взглянуть. Быть так близко. Касаться так осторожно. Ана послушно не отнимает ладоней, скользящих по колючей щетине щеки. Она чувствует себя неожиданно опустошенной. Весь вечер она пыталась разгадать этого человека, а теперь он так осторожен и ласков, что кажется, а надо ли? Что изменит знание о том, кто оставил на нём эти рубцы, если обратно они не зарастут? Женщина прикрывает глаз, мягко касаясь лица Джека кончиками пальцев, изучая его, словно слепая. Все тот же волевой подбородок, те же скулы, что шесть лет назад, добавилось только седины да пара глубоких шрамов –  ничто для Солдата вроде него.

И что-то ещё, что Ана никак не может понять, осознать, разве только призрачно ощутить.

…Следующие слова Моррисона заставляют женщину вздрогнуть и отречься от ощущения теплоты его же ладоней на своих руках. Амари недолго молчит, осторожно перебирая воспоминания сегодняшнего дня в своей голове. Чуть хмурится. Кажется, что это было уже очень давно, будто припорошило песком, но кое-то из произошедшего Ана запомнит четко и до конца своей жизни. 

– Ничего хорошего под его маской нет. Габриэль, он… – женщина не хочет использовать это слово, не хочет применять его по отношению к живому (мертвый не мог бы так уверенно держать пушку, верно?) человеку, но не может подобрать другого, а поэтому произносит его, сглатывая комок тошноты, подступивший к горлу, – Он будто разлагается. Я не знаю, как можно иначе это описать. Так что его лицо – это далеко не единственное, о чем стоит беспокоиться.

Она не хочет продолжать эту тему.  Искорёженное лицо Габриэля, неестественно обнажённые кости и дикий оскал теперь будут сниться женщине каждую ночь. Она знает это наверняка, ибо эти двое снились ей, наверное, не меньше пары лет. Каждую ночь на протяжении этого времени она проводила, стоя над их могилами, то умоляя простить, то пытаясь раскопать руками землю, ломая под корень ногти. Утро никогда не приносило облегчения. Но теперь у неё есть хотя бы один. Второй раз Амари так просто его не отдаст.

Два – плохое число. Уже лучше, чем пустые единицы, но не настолько хорошее, когда в итоге должна получиться тройка. Конструкция из трёх – самая устойчивая, вот только стоит убрать один, как она теряет любой смысл. Нелегко будет собрать этот пазл обратно. Но теперь Амари знает, что она попытается. Раньше это не казалось ей важным. Верней – возможным. Даже зная, что Моррисон жив, женщина не придавала мыслям о том, что когда-то их снова будет трое, какого-то значения. Они весили не больше, чем раздумья о том, что съесть на завтрак, настолько невероятной казалась одна только возможность снова оказаться в их компании. Живой и невредимой.

…Ана прикрывает глаз и по её спине пробегает дрожь, когда Солдат касается повязки. На уровне древних рефлексов ей хочется одёрнуть его, уйти из-под руки, но она позволяет его пальцам коснуться скрывающей исчерченную шрамами кожу ткани, убрать нависшие прядки. Время заставило их троих выбрать в гардеробе не только новое имя, хорошо сидящее по фигуре, но и новую внешность.

Она не ощущает прикосновения. Чувствительность в этой части лица уже никогда не восстановится.  Амари не ощущает, но боится ощутить.

Неожиданный шум на втором этаже, прямо над их головами, заставляет женщину нервно дёрнуться и неосторожно отнять руки, делая шаг назад. Один из мониторов за её спиной загорается чуть ярче, и на весь экран разворачивается изображение с камеры, расположенной над ними. Ана резко оборачивается, но стоит ей подойти к компьютеру, как картинка, задрожав, исчезает  –  а камера падает, разбавив ещё одним громким звуком царящую внутри склепа тишину. Еще не успев подумать о произошедшем, Амари быстро подходит к стойке, хватая в руки пистолет.

– Не помню, чтобы мы приглашали кого-то ещё, – цедит сквозь зубы Ана, подбираясь к лестничному пролету.

На ходу заряжая оружие, женщина бесшумно поднимается по щербатой лестнице, ведущей на второй этаж. Подходя к дверному проёму, утопающему в темноте, она замирает и вслушивается в безупречную тишину  –  такая бывает только в пустыне. Спиной она прижимается к холодной стене и переводит дыхание, унимая забившееся часто сердце. Пары глубоких вдохов достаточно, чтобы придти в себя. Женщина кивает стоящему на лестнице Джеку, когда со стороны улицы раздается очередной шорох.

Ей одновременно хочется и не хочется, чтобы это был тот человек, что не покидает её мыслей на протяжении всего дня.  Наивно так думать.

Амари делает шаг вперёд, вытягивая перед собой пистолет, и ныряет под холодный свет луны. Через секундное замешательство она опускает оружие и громко, хрипло смеётся, немного растерянно проводя свободной рукой по растрепавшимся волосам. К её ногам подбегает маленькая чёрная кошка, тут же начав тереться о пыльную обувь худым боком.

– Кажется, нашу оборону прорвали, – Амари продолжает смеяться, и ей вдруг кажется, что всё в её жизни на самом деле так легко и просто – так же просто, как увидеть кошку, когда ожидаешь встретить призрака.

Женщина поднимает камеру, опрокинутую ночной гостьей, и устанавливает её обратно на штатив, проверив на целостность – приходится замереть над высокой перекладиной помоста, под которым мирно и крепко спит Египет. Кошка запрыгивает на светлый камень и трётся об руки Аны в поисках ласки, когда та опирается локтями о перегородку, устремив взгляд в сторону темнеющего города. Женщина осторожно гладит животное, и, не оборачиваясь, обращается к Джеку, чувствуя его взгляд где-то между собственных лопаток.

– Знаешь, Джек, на самом деле Ифрита существует по трём причинам. Одна из них сегодня пыталась тебя убить, – Ана тоскливо улыбается, зарываясь пальцами в короткую шерсть на загривке кошки.

Вторая рискует жизнью где-то в небе, потому что её матери хватило глупости с молочных зубов привить ей такой образ жизни, образ мысли. Третья же сводит с ума одним только своим присутствием. Ей, чтобы жить, нужна хотя бы одна.

В Овервотче у них всегда была отличная и немного безумная компания.

Ана смутно вспоминает, что, кажется, Моррисон спрашивал её о глазе, прежде чем кошка устроила беспорядок, но ей не очень хочется отвечать. Вряд ли она сможет рассказать ему что-то, чего он не знает о событиях того дня.

Вряд ли захочет.

Отредактировано Ana Amari (Чт, 29 Мар 2018 08:11:46)

+4

10

На краю своего потрепанного сознания Солдат чувствует усталость, отголосок той самой, что возникла в Дорадо, когда пришлось делать выбор: с одно стороны была заманчивая возможность добыть нечто новенькое, в чем он так остро нуждается, с другой -  жизнь маленькой девочки. Впоследствии это стоило ему многих часов, наполненных выматывающим, злым противоречием. Если бы только эти проклятые гражданские не путались под ногами! Табу, которое он не может переступить, что-то такое, что намертво осталось от него прошлого, нечто, что его невероятно бесит до исступления. Как бы семьдесят шестой ни бился, преодолеть в себе это правило не получалось. Как бы он ни ненавидел защищать мирных граждан, он не мог не делать это. Единственное, что он мог себе позволить – не вмешиваться намеренно, подбирать все эти неудачи лишь «по пути». Лучше уж злоба, чем угрызения совести того, другого Джека, въедливые и укоризненные.

Моррисон опускает свою винтовку, наблюдает, как Ана ставит камеру на место, а потом – как почесывает, наглаживает по шерстке маленькую черную кошку. Кошка, довольно мурча, ластится к рукам, и ей совершенно нет никакого дела до большего, разве что, судя по худым бокам, еще до еды да какого-нибудь очень уютного места. Зверь расслаблен и счастлив, и на данный момент наверняка любит Амари больше всего на свете.
Джек не может расслабиться, осматривает допустимый обзору периметр, чувствует себя без визора до странного неуютно, неудобно, чувствует себя слепым, уязвимым, больше прислушивается, чем пытается всмотреться в темноту. Тишина, разбавляемая мурлыканьем. Никаких шагов в утяжеленных броней берцах, никакого шороха тканей, тени неподвижны. Солдат упирается чуть остекленевшим взглядом в спину Аны, продолжая слушать, чуть склоняет голову к плечу. Семьдесят шестой напоминает себе, что доверяет женщине, поэтому нет нужды опасаться, что на этой площадке они видны какому-нибудь снайперу, засевшему в укромной позиции.
Он подавляет в себе горькое разочарование, обнаруживает, что невольно ждал - продолжает ждать - что Жнец от них не отстал, таки выследил, прошел за ними следом, способный теперь наверняка пролезть в любую щель.
Не может же быть все настолько зря.

Секунды тянутся медленно, неохотно, и мужчину чуть отпускает напряжение только когда Ана снова начинает говорить. Блондин едва улыбается, но все равно не очень понимает ее, потому что больше не принимает защиту гражданских или намеренное вмешательство в преступные структуры, которые не касаются лично его самого. И как Ана могла чуть раньше говорить что-то про эгоизм? С другой стороны - семьдесят шестой поднимает взгляд на звездное небо - они все эгоисты. Ану можно им посчитать, потому что она скрылась после неудачной операции, Джека - потому что ему теперь плевать на весь этот мир и ублюдков в нем, Гэбриэля...
- Есть еще одна проблема, - он говорит это и слышит себя словно со стороны, губы двигаются словно не его, но Солдат понимает, что если будет с этим тянуть, то сделает только хуже, а теперь уже поздно, не получается придумать ложную причину словам, бросился как глупый мальчика в глубокий омут, ушел камнем на дно, теперь вот извивайся, перегрызай веревку, выкарабкивайся на поверхность. Три причины, по которым существует Ифрита, Рейес одна из них, второй, как заподозрил блондин, является Фария. Наверное, она тоже тут, в Египте, в армии, Джек не знает, не знает даже, жива ли девушка до сих пор - в памяти встает не тренированный боец, который в ярости и горе пришел к нему в кабинет требовать отчета, слов, признаний, вины или, может быть, хоть какой то надежды, а маленькая девочка.

Маленькая Амари, периодически вовлекающая Джесси МакКри в свои проделки, сама по себе олицетворяла неплохую тренировку на сноровку и внимательность, а так же на актерские способности остальной команды. Кажется, Джеку несколько раз даже удавалось увиливать от рабочих тем, потому что в нужный момент он должен был изображать какого-либо спящего или мертвого персонажа: ребенок был умным и уже тогда замечал, что Моррисону лучше всего давать какие-нибудь не слишком харизматичные роли. Вот Гэбриэль - дело другое, он замкнутым занудой не был.

Солдат подходит к Ане ближе, тянет руку к маленькой кошке - зверь кажется ему совсем котенком - касается тощей спинки осторожно, думая, как ему объяснить то, в чем он не разбирается до конца самостоятельно, как пояснить, в чем разница, как описать ворох противоречивых чувств. Что он может ей сказать?
Он касается тощей спинки и убирает руку,
- После взрыва базы в Швейцарии, - Солдат говорит осторожно, старается тщательно подобрать слова, найти основание, на котором сможет выстроить дальнейшее пояснение, - я потерял память. Частично мне удалось ее восстановить.
В омут, ныряй в омут, с головой, на самое дно, ну же, ты сможешь, давай.
- Частично это не моя память. Ее потерял Джек, а я ее подобрал. В то же время, я понимаю, что Джек Моррисон - это мое имя, и статую возвели тоже мою, и с вами обоими был я.
Про себя даже против воли все это проговаривается иначе. "Джек Моррисон - это его имя, и статую возвели тоже его, и с вами обоими был он". Другой, второй, не я, в его честь, не в мою, Ана, что мне делать.
Семьдесят шестой говорит медленно и боится смотреть на Амари, смотрит на маленького нарушителя спокойствия и почти благодарен его появлению, словно само присутствие кого-то третьего разбавляет все идущее от него напряжение и позволяет воспринять все мягче.
- Иногда получается прочувствовать, - Солдат почти не шевелится, винтовка все так же опущена, - когда сосредотачиваюсь. Порой мне кажется, что я Джек, а семьдесят шестой - это чужая память, чужое ощущение.
Он боится смотреть на Амари, но поднимает на нее взгляд, совсем не опасливый, хотя и настороженный, готовый принять удар или неверие. Он пытается понять, осознанно тогда сделал свое мщение и вылазки причиной не срываться с места в Египет или нет. Может быть, настоящей причиной было именно это - Ане нужен был Джек Моррисон, а не Солдат, не просто Джековская память, а сама личность.
Личность, от которой остались лишь осколки, и именно Солдат пытается собрать их воедино, в некотором смысле даже в ущерб себе.

Звучит это все совершенно абсурдно, настолько, что семьдесят шестому кажется, что надо было оставить все как было. Он бы мог прикидываться Джеком, мог бы быть с Амари, а странное поведение легко объяснялось их жизнью. У него даже часть имени появилось из-за того, что он приобрел первую попавшуюся куртку с номером на спине, и когда про преступника стало известно в СМИ, когда не-Джек узнал, что его прозвали Солдатом-76, вот именно тогда он мог вполне принять это прозвище.
Но Солдат, несмотря на все возможности, не хотел играть роль Джека. Свою роль. Нет, не свою. Не совсем свою. Он снова путается.
Мужчина чуть дергает головой, прогоняя мысли, чтобы чуть позже попробовать выстроить правильный алгоритм, а потом чувствует прикосновение к руке: Ана в какой то момент пояснения Джека перестала поглаживать кошку, и та за поиском ласки боднула костяшки пальцев мужчины.

+3

11

— Так вот в чём дело, да? — уголки губ Аны едва дрогнули в неком подобии тоскливой улыбки в ответ на слова Джека, и она закрыла глаз, чуть опуская голову.

Вот в чём дело. Так просто и абсолютно невероятно одновременно. Вот та недостающая, но крайне важная деталь в этой сложной мозаике человеческой психики; чутьё  не подвело Ану, хотя в этот раз она бы не отказалась ошибиться. Амари нечего сказать. Они – люди войны, они разрушили тысячи жизней, а оборвали и того больше, сломали столько судеб, что странно было бы в один момент не сломаться под этим грузом самим. Как их не назови, солдатами, мстителями, защитниками справедливости – они убийцы и были ими. Между ними и Блэквотч на самом деле никогда не было принципиальной разницы.

Ане нечего сказать. Она вдруг забывает все, что хотела бы (и могла бы) произнести, полностью выбитая из колеи. Её спокойствие – не больше чем тяжёлая попытка удержаться на самой грани. Вместо слов она разворачивается к Солдату, упираясь боком в холодный камень, и внимательно смотрит на него, словно ожидая, что после откровенного признания что-то изменится. Выражение лица, взгляд, хоть что-нибудь, что может разоблачить чужого человека в прежнем обличье. Кошка, кажется, уже пригрелась в ласковых руках женщины, заливаясь мурлыканьем, не смотря даже на то, что Ана потеряла к ней всякий интерес после того, как Солдат заговорил.

— Джек… Я же могу и сейчас звать тебя Джек? — Ана усмехается и чуть повышает голос. Неожиданно появившиеся в голове наигранно-весёлые нотки лживо пахнут истерикой, но женщина быстро успокаивается, переведя дыхание и отвечая сама себе, — Конечно могу. Джек, послушай.

Она осторожно, но настойчиво касается его рук, держащих винтовку, вынуждая его убрать оружие. Оно ему ни к чему. По крайней мере, сейчас. Только взглянув на Моррисона можно понять, насколько он неуютно чувствует себя под открытым небом и в присутствии практически незнакомого, как выяснилось, ему человека; а оружие – единственное, чему он может доверять в любой ситуации. И Ана не может его в этом винить. Но пусть это будет первым шагом. Как только винтовка оказывается на полу, Амари вновь протягивает к нему руки – теперь сама, прижимаясь ладонями к широким плечам. Чуть тянет поближе к себе, словно стараясь рассмотреть, и осторожно скользит по его лицу взглядом единственного глаза.

— Кем бы ты ни был и кем ни стал, навсегда тебе нужно запомнить только одну важную вещь: доверяй мне, — она с силой сжимает его плечи, словно надеясь таким образом привлечь внимание к своим словам, а затем ладони, ослабив хватку, скользят вниз, по сильным рукам, перечерченным сухими жилами. Пальцы комкают послушную ткань одежды. — Доверяй мне, и тогда я помогу тебе отыскать себя. Нового или старого.

Не слишком большая плата за возможность обрести душевное спокойствие, верно? Всего лишь поверить человеку, которого ты знаешь – знаешь даже чуть больше положенного рамками приличия – двадцать лет и который не раз вытаскивал тебя из передряг. Не слишком большая, если ты не потерял память и не был похоронен всем миром в собственной разрушенной обители.

Слова противоречат тому, что снайпер хотела бы сказать на самом деле. На языке оседает странная горечь в довесок к затрудняющему дыхание комку паники в горле. Она не представляет, чем может помочь мужчине. Всю жизнь она хранила и оберегала его единственным и самым простым известным ей способом – стреляла на поражение. Может, ещё иногда оказывалась поблизости в нужный момент с бутылкой крепкого пойла и на удивление пустой головой. Душевные разговоры об эмоциях и чувствах, терзающих изнутри – не для таких людей, как они. Между ними – тремя? – всегда была другая связь, не нуждающаяся в словах. Вот только осталось ли от неё что-то теперь, когда их всех так сильно потрепало? В такие моменты женщина чувствует себя более чем неприспособленной к жизни, в которой есть место чему-то, кроме войны. Но, несмотря на всё это, Амари не врёт. Нехорошо начинать отношения со лжи. По крайней мере, Ана попытается, хотя психиатрия – явно не её профиль.

Вопрос «зачем?», мучавший её все это время, отпал сам собой. Джек пришёл потому что ему нужна помощь, потому что он смог наскрести в остатках своего раздробленного сознания что-то важное о ней, то, что заставило его сменить курс, опасно подставляя открытую спину. И хотя бы поэтому снайпер просто не может ему отказать.

Ана осторожно отпускает мужчину, сжав напоследок широкую ладонь: она максимально серьёзна и старается выглядеть так, словно разобралась в ситуации, хотя в действительности чувствует себя как человек, бесцеремонно забравшийся рукой в пчелиный улей. Вопросы жалят тут и там, но выбраться и упустить возможность что-то узнать кажется слишком большой ценой за личное спокойствие. Снайпер боится их задавать, потому что боится услышать ответ. Амари делает глубокий вдох. «Нет, не сегодня» – говорит она себе, взглянув на уставшее напряжённое лицо Джека. Мужчине это далось слишком нелегко. Все-таки выходит так, что он только что с ней познакомился, зная её прежде заочно, по остаткам смутных воспоминаний, которые довольно часто бывают обманчивыми. Ана внимательно изучает его глаза, и на секунду на её лице мелькает жалость – худшая эмоция на свете. Несмотря ни на что, ни один из них её не достоин. Женщина быстро прогоняет её, моргнув и отвернувшись, глядя куда-то в сторону темнеющего горизонта.

Притихшая кошка, словно почувствовавшая напряжённую атмосферу, вновь начинает мурлыкать под ладонью Солдата, разбавляя повисшую тишину. Амари молчит, кажется, слишком долго, прежде чем вновь взглянуть на Моррисона, вложив в этот взгляд всё то понимание, на которое она способна, не понимая в действительности, в общем-то, ничего. Ничего, кроме того, что теперь ничто и никогда не станет прежним. Нет ни Джека, ни Габриэля, и все то, что она когда-либо ценила и любила, всё, что она создала и сделала, просто обернулось в прах за одно мгновение – мгновение, когда стены базы рушились, погребая под собой остатки их общего прошлого.

Неожиданной волной на женщину накатила смертельная усталость. Она вдруг так чётко и ясно осознала, что всё, оставшееся позади, уже ничего ни для кого не значит, и им обоим приходится строить жизнь с нуля и искать для себя какое-то место в этом мире. Неужели все было ради этого? У них больше нет ни-че-го, их ненавидят, избегают, да больше того, охотятся, и предлагают за это такие деньги, что любой дурак при встрече попробует забить их до смерти. Раньше, до встречи с Моррисоном, Ане казалось, что он, появившись, как и прежде,  сможет быстро всё исправить, поднять на ноги упавших,  разрушенное – отстроить. Но кто поднимет его?

Амари с силой закусывает губу, и боль возвращает ей четкость сознания, отвлекая от горьких мыслей.

— Спасибо, что сказал мне об этом. Ты не пожалеешь, — она улыбается чуть уверенней и слабо толкает Моррисона кулаком в плечо, как сделала бы это много лет назад, почувствовав повисшую в воздухе неловкость.

Женщина подхватывает на руки кошку, тут же спрятавшую морду в сгибе локтя, предварительно убрав в кобуру пистолет. Неожиданно поднявшийся ветер бросает песок им в спины, заплутав между тесных зданий Некрополя. Амари делает несколько шагов в сторону выхода на лестницу, прикрывая лицо ладонью, а затем останавливается, чтобы обернуться полубоком к Моррисону. Она, кажется, улыбается.

— Я готова спасти эту задницу ещё столько раз, сколько потребуется. Даже если для начала придётся немного обработать её хозяина.

Отредактировано Ana Amari (Пн, 9 Апр 2018 20:37:47)

+3


Вы здесь » crossfeeling » FAHRENHEIT 451 » take us back