Никто, даже семья, еще с самого детства не понимали тогда еще мальчика, тогда еще даже без прозвища. Не понимали, насколько сильно он любит космос, корабли. Насколько сильна его мечта стать пилотом. Никто не верил в него, все смеялись и тыкали пальцем на хромающего парнишку, который едва может передвигаться на своих двоих без посторонней помощи. Но он был слишком упрям. Всегда был слишком упрям. Когда-то давно инструктор сказал, что это упрямство его погубит. Что это упрямство сведет его в могилу. Он ошибся. Это упрямство свело в могилу не его, а других людей. И корабль. Его драгоценный корабль. В той ситуации никто не смог бы спасти “Нормандию”, это Джокер понимал. И вместе с тем - понимать не хотел. Он пытался. Он - лучший пилот альянса. Он упрям. Он не справился. И из-за него погибла Шепард. Из-за его упрямства и непредусмотрительности. А Кайден сейчас злился. Злился на того, кого считал когда-то другом. Но может ли выжить дружба после произошедшего? Это ведь только Джефф Моро виноват в том, что не смог вывести корабль из-под удара. Что его упрямство не привело ни к чему, кроме смерти Шепард. Кайден имел полное право не только злиться, но и ударить виновника смерти столь близкого для него человека. Но он этого не делал... читать далее

crossfeeling

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossfeeling » PAPER TOWNS » Ты - пепел, я - пепел


Ты - пепел, я - пепел

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Ты - пепел, я - пепел
Percival Graves, Credence Barebone // два человека, сожженные почти дотла


http://funkyimg.com/i/2Crd6.gif http://funkyimg.com/i/2Crd7.gif
http://funkyimg.com/i/2Crd8.gif http://funkyimg.com/i/2Crd9.gif

«

Нью-Йорк, бывшее пристанище Новых Салемцев, 1927
Две жертвы одного обмана - смогут ли они помочь друг другу, или внешняя форма будет слишком отвлекать, не давая заглянуть глубже?

»

+2

2

Когда ему было лет шесть, Персиваль упросил родителей повести его в цирк. Родители отчаянно сопротивлялись, по их мнению, сложно было придумать более глупое развлечение, чем смотреть на то, чем забавляются не-маги: особенно на дрессированных животных и фокусы, которые важно именовались «настоящим волшебством». Но Персиваль быль непреклонен, и родители сдались, лишь добавив: они уверены, что он еще пожалеет.

Персиваль пожалел. Животных было жалко, от арены пахло не только опилками, а кое-чем похуже, а клоуны казались даже жутковатыми. Как и так называемый «цирк уродов» - в то время они уже теряли свою популярность, но изредка еще гастролировали, отчаянно пытаясь удивить. Перси рассматривал мужчину с двумя лицами, бородатую женшину, человека-кузнечика и думал, как легко бы этим людям помогла простая трансфигурация. Был там и «человек-марсианин», и даже ребенку было ясно, что это загримированный карлик. Карлик сидел под стеклянным куполом, а ведущий торжественно провозглашал, что «воздух земли чрезвычайно вреден для этого пришельца».

Грейвз коротким росчерком пера ставит подпись на пергаменте и понимает, отчего вдруг ему вспомнился тот случай из детства.
В последнее время он ощущает себя этим человеком под стеклянным куполом.
Взгляды сотрудников МАКУСА разные: кто-то сочувственно кивает (таких Грейвз ненавидит особо), кто-то старательно делает вид, что ничего не произошло (актеры из них те еще), кто-то даже не скрывает снисходительной усмешки (неужели после такого вы все еще работаете, мистер Грейвз? Ну это наверняка ненадолго). Но он – под стеклянным куполом, он идет мимо, приветственно кивая, и все эти взгляды разбиваются о стекло. Оно пока не дает трещины, но Персиваль не знает, сколько еще оно выдержит, стекло – непрочный материал.

Он зарывается в работу – и Серафина рада свалить на него гору бумажных дел, пока еще осторожничая (как будто он этого не замечает) в отправлении его «в поле». Но в Нью-Йорке в кои-то веки тихо, не-маги со своими преступниками справляются сами, так что Персиваль согласен и на бумажную работу – надо упорядочить архив отчетов по прошлогодним операциям. Он приходит в здание на Манхэттене первым и уходит последним, пока Серафина в приказном тоне не говорит ему взять пару отгулов и «отдохнуть дома».

Дома. Грейвз больше не может назвать так дом на Лонг-Айленде, у самой черты пляжа. Дом, у ног которого плещется Атлантика, а по утрам иногда можно видеть фонтаны от плывущих в заливе китов. Тот дом стал клеткой, постоянным напоминанием о случившемся, он стал чужим после того, как туда вошел чужак, и Грейвз продает дом.
Он селится на Манхэттене, снимает мансардную квартиру в Китайском квартале, до здания МАКУСА отсюда, даже не аппарируя, рукой подать. Это место совсем непохоже на тихий Лонг-Айленд, тут постоянно шумно и многолюдно: ругань торговцев, автомобильные гудки, смешение языков и лиц, маги и не-маги живут бок-о-бок, хотя и практически не общаются, но Манхэттен умеет смешать и этот коктейль. Это то, что сейчас нужно Грейвзу – затеряться в этом «белом шуме», стать незаметным в толпе, чтобы снова обрести себя.

Приют новосалемцев темнеет безжизненной каменной глыбой. Его восстановили, как и все разрушенные здания, но у входа все еще заметны обрывки полицейской ленты. Место преступления. Память-то не-магам подкорректировали, вот только уже после того, как тут нашли трупы, и полиция начала расследование. Вероятно, так и не закончила.
Он сначала и сам не знает, почему повторяет путь, проделанный Гриндевальдом – шаг за шагом. Эти погибшие не на его, Персиваля, совести. Вот только сколько бы он ни повторял это себе, легче все равно не становится. И тогда он идет по следам себя-его. Гриндевальд стал Грейвзом, теперь Грейвз станет Гриндевальдом, он изучит его лучше, чем самого себя, он найдет каждую его уязвимую точку – а таких не может не быть. В следующий раз он будет знать, куда бить. И он не проиграет.

Персиваль знает, что Пиквери, мягко говоря, не одобрит его действий, если ей станет об этом известно, но тем и прекрасно частное расследование – о нем не нужно докладывать.
В помещении пахнет пылью, затхлостью и прокисшей едой, люмос освещает то покосившееся распятие на стене, то – ряд деревянных стульев у длинного стола. В такой обстановке, думает Грейвз, любой ребенок не-маг может сойти с ума, что уж говорить о волшебнике-обскуре.

И тогда он слышит шорох, доносящийся со второго этажа.
Вероятнее всего, это крысы или залетевшая в разбитое окно птица, но Персиваль решает проверить. Он почти улыбается – это полузабытое чувство азарта перед неизвестным, настоящее чувство мракоборца. Он наконец-то чувствует себя собой.
И аппарирует вверх по лестнице.

+2

3

Криденс не помнит точно, что он такое. Не помнит и не уверен, хочет ли вспоминать. Разве не лучше дрейфовать, ни о чём не задумываясь, пропуская мир через себя, но ничего при этом не касаясь?
Криденс знает этот город, его широкие улицы, с вальяжно прогуливающимися богачами и их расфуфыренными женами, его темные подворотни, в которых те же дамы и господа могут внезапно лишиться своих нарядов и украшений, его грязные тупики, где ютятся никому не нужные дети, готовые на что угодно ради куска хлеба; для которых чтение библии и искоренение скверны - самая невинная из альтернатив. Криденс знает - чисто абстрактно, без назойливых эмоций и ощущений, которые так и норовят уцепиться за любое воспоминание - что очень часто вместо широких улиц, по которым должен был ходить, он нырял в подворотни, и вместо спасения чьих-то душ пытался спасти чьи-то жизни. Криденс почти уверен, что в то время он был совсем не тем, что есть сейчас - он помнит ноги, гудящие от долгой ходьбы и немеющие от холода, иссечённые шрамами ладони, плечи, которые сводит судорогой при малейшей попытке распрямиться...
В одном Криденс уверен точно: даже если он превратился в то самое порождение геенны огненной, которым так часто пугала мать, для него лучше оставаться таким и впредь. Иногда - далёкими отголосками - к нему возвращаются тягучее отчаяние и опаляющая ярость, и Криденс не хочет  своей старой жизни, если придется ради неё променять на них нынешнюю безразличную безмятежность.

Порой Криденсу кажется, что ещё немного, и он сможет вовсе раствориться в воздухе, навсегда оставив любые заботы и страхи в прошлом... но каждый раз, когда он уже готов отдаться небытию, что-то не пускает сделать самый последний шаг. И каждый раз, пробуждаясь от летаргии, Криденс находит себя в одном и том же месте.
Приют осуждающе смотрит на него темными провалами окон, тянет к земле, будто хочет, чтобы он вновь оказался обёрнут в кандалы, которые с таким трудом сбросил; чтобы снова обрёл истёртые ноги и израненные руки, а вместе с ними - и все болезненные воспоминания, к которым ни за что не хочет возвращаться.
Криденс знает, что сбежать из этого места невозможно - даже разрушенное им самим до основания, оно вновь, будто насмехаясь над его жалкими потугами освободиться, вернуло себе прежнюю форму. Это - память прошлой жизни, та самая, насквозь пропитанная отчаянием, и каким-то проклятым образом остающаяся истиной даже в его новой ипостаси. Он может на какое-то время притвориться, что свободен, но ветер - или сама судьба - каждый раз возвращают его сюда. Как будто он всё ещё должен что-то этому месту. Как будто он что-то здесь забыл.
Время не имеет для Криденса особого смысла, но он думает, что с тех пор, как здание обрушилось и выстроилось заново, его прошло не так много - жадность ещё не победила в людях страх, и они пока ещё боятся заходить во внезапно опустевшее жильё, не спешат захватить освободившееся место. Порой Криденсу кажется, что он должен кого-то здесь найти; того, кто был ему дорог, того, кому был дорог он сам - или нет? - но даже если и так, никто из живущих не рискнёт выйти ему навстречу.

Если бы хотел, он мог бы заполнить собой весь дом, а может быть - даже обхватить его целиком, оставляя взглядам лишь облако подсвеченной разрядами молний тьмы, но, сам того не замечая, он раз за разом оказывается в одной комнате - своей комнате, как подсказывают обрывки воспоминаний. Криденсу уже не нужна скрипучая узкая кровать, старый комод, до сих пор хранящий его убогие пожитки, и кособокий стул; он не понимает, что тянет его осесть пеплом на руинах его прежней жизни, снова принять слабую, жалкую, ненавистную форму.

Внезапный шум на лестнице заставляет нетвердые очертания фигуры вновь распасться на клочья тумана, взметнуться к потолку, в вечернем сумраке почти растворяясь в тенях комнаты. Обычно Криденс помнит, что мать мертва, но отдающиеся эхом в коридоре шаги настолько прочно связаны в его памяти со страхом и болью, что он боится даже сейчас, когда ни ремень, ни розга уже не могут причинить ему никакого вреда.
Туман тонкой струйкой вытекает в коридор, растекается по самым тёмным углам - и уже оттуда почти незаметно тянется к человеку, потревожившему его уединение. Это не Мэри Лу, с облегчением понимает он, это всего лишь какой-то мужчина. Криденсу почему-то кажется, что если бы у него были глаза, он бы обязательно узнал его, но сейчас, когда он и сам не смог бы толком объяснить, как именно воспринимает мир, человек остается для него загадкой.
Кто он? Откуда взялся? Что здесь делает? Вопросы так и роятся, не находя ни выхода, ни ответа.
Но едва-едва начавший смелеть туман вновь прижимается к потолку, заметив в руке визитёра тонкий продолговатый предмет. Не напрасно, выходит, он боялся: люди, пытавшиеся его убить, использовали точно такие же палочки. Что же делать? Бежать? Скрыться подальше и в очередной раз попытаться забыть о прошлом, почти уже ставшим чужим? Почему-то теперь такая перспектива кажется куда менее привлекательной, чем раньше.
Мужчина - пусть даже и с палочкой - здесь один, что он сможет сделать? А бояться Криденс больше не хочет, лучше уж злость.
Тут же в ответ на эту мысль по сгустившемуся туману пробегают бледные искорки. Пусть только человек попробует ему угрожать. Один раз Криденс уже разнёс тут всё по камешку, так, может, пора повторить?

+2


Вы здесь » crossfeeling » PAPER TOWNS » Ты - пепел, я - пепел