Коннор уже и так все это знает. Знает про Иерихон, про восстание, про то, что случилось в первые дни после него, про андроидов, которые здесь собрались. Знает, зачем все это было нужно и с чего все началось, пусть и без подробностей. Коннор не был с Иерихоном с самого начала, но был с ними в самый важный и ответственный момент. В тот самый момент, когда они победили. Он не откроет для себя ничего нового из рассказа Маркуса, потому что осведомлен о событиях, произошедших в то время, когда он был охотником на девиантов. Из чужих рассказов, из новостных сводок, из полицейских рапортов. У него было полно времени, чтобы внимательно изучить всевозможные материалы и произвести анализ на процент псевдодостоверной информации в различных источниках. По собранной статистике доля искаженных фактов в газетах составила в среднем 23.8%, в интернет-источниках - около 20,6%, кроме того была установлена четкая корреляция с языком, на котором написана статья. В целом эта информация не имеет большой значимости, особенно для человека, но для андроида любая собранная статистика имеет большое значение для самообучения. У RK900 не было достаточного количества времени, чтобы собрать хоть какую-то полезную информацию. читать дальше
устав администрация роли f.a.q фандом недели нужные хочу видеть точки отсчёта фандомов списки на удаление новости

crossfeeling

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossfeeling » FAHRENHEIT 451 » Ты - пепел, я - пепел


Ты - пепел, я - пепел

Сообщений 1 страница 30 из 43

1

Ты - пепел, я - пепел
Percival Graves, Credence Barebone // два человека, сожженные почти дотла


http://funkyimg.com/i/2Crd6.gif http://funkyimg.com/i/2Crd7.gif
http://funkyimg.com/i/2Crd8.gif http://funkyimg.com/i/2Crd9.gif

«

Нью-Йорк, бывшее пристанище Новых Салемцев, 1927
Две жертвы одного обмана - смогут ли они помочь друг другу, или внешняя форма будет слишком отвлекать, не давая заглянуть глубже?

»

+2

2

Когда ему было лет шесть, Персиваль упросил родителей повести его в цирк. Родители отчаянно сопротивлялись, по их мнению, сложно было придумать более глупое развлечение, чем смотреть на то, чем забавляются не-маги: особенно на дрессированных животных и фокусы, которые важно именовались «настоящим волшебством». Но Персиваль быль непреклонен, и родители сдались, лишь добавив: они уверены, что он еще пожалеет.

Персиваль пожалел. Животных было жалко, от арены пахло не только опилками, а кое-чем похуже, а клоуны казались даже жутковатыми. Как и так называемый «цирк уродов» - в то время они уже теряли свою популярность, но изредка еще гастролировали, отчаянно пытаясь удивить. Перси рассматривал мужчину с двумя лицами, бородатую женшину, человека-кузнечика и думал, как легко бы этим людям помогла простая трансфигурация. Был там и «человек-марсианин», и даже ребенку было ясно, что это загримированный карлик. Карлик сидел под стеклянным куполом, а ведущий торжественно провозглашал, что «воздух земли чрезвычайно вреден для этого пришельца».

Грейвз коротким росчерком пера ставит подпись на пергаменте и понимает, отчего вдруг ему вспомнился тот случай из детства.
В последнее время он ощущает себя этим человеком под стеклянным куполом.
Взгляды сотрудников МАКУСА разные: кто-то сочувственно кивает (таких Грейвз ненавидит особо), кто-то старательно делает вид, что ничего не произошло (актеры из них те еще), кто-то даже не скрывает снисходительной усмешки (неужели после такого вы все еще работаете, мистер Грейвз? Ну это наверняка ненадолго). Но он – под стеклянным куполом, он идет мимо, приветственно кивая, и все эти взгляды разбиваются о стекло. Оно пока не дает трещины, но Персиваль не знает, сколько еще оно выдержит, стекло – непрочный материал.

Он зарывается в работу – и Серафина рада свалить на него гору бумажных дел, пока еще осторожничая (как будто он этого не замечает) в отправлении его «в поле». Но в Нью-Йорке в кои-то веки тихо, не-маги со своими преступниками справляются сами, так что Персиваль согласен и на бумажную работу – надо упорядочить архив отчетов по прошлогодним операциям. Он приходит в здание на Манхэттене первым и уходит последним, пока Серафина в приказном тоне не говорит ему взять пару отгулов и «отдохнуть дома».

Дома. Грейвз больше не может назвать так дом на Лонг-Айленде, у самой черты пляжа. Дом, у ног которого плещется Атлантика, а по утрам иногда можно видеть фонтаны от плывущих в заливе китов. Тот дом стал клеткой, постоянным напоминанием о случившемся, он стал чужим после того, как туда вошел чужак, и Грейвз продает дом.
Он селится на Манхэттене, снимает мансардную квартиру в Китайском квартале, до здания МАКУСА отсюда, даже не аппарируя, рукой подать. Это место совсем непохоже на тихий Лонг-Айленд, тут постоянно шумно и многолюдно: ругань торговцев, автомобильные гудки, смешение языков и лиц, маги и не-маги живут бок-о-бок, хотя и практически не общаются, но Манхэттен умеет смешать и этот коктейль. Это то, что сейчас нужно Грейвзу – затеряться в этом «белом шуме», стать незаметным в толпе, чтобы снова обрести себя.

Приют новосалемцев темнеет безжизненной каменной глыбой. Его восстановили, как и все разрушенные здания, но у входа все еще заметны обрывки полицейской ленты. Место преступления. Память-то не-магам подкорректировали, вот только уже после того, как тут нашли трупы, и полиция начала расследование. Вероятно, так и не закончила.
Он сначала и сам не знает, почему повторяет путь, проделанный Гриндевальдом – шаг за шагом. Эти погибшие не на его, Персиваля, совести. Вот только сколько бы он ни повторял это себе, легче все равно не становится. И тогда он идет по следам себя-его. Гриндевальд стал Грейвзом, теперь Грейвз станет Гриндевальдом, он изучит его лучше, чем самого себя, он найдет каждую его уязвимую точку – а таких не может не быть. В следующий раз он будет знать, куда бить. И он не проиграет.

Персиваль знает, что Пиквери, мягко говоря, не одобрит его действий, если ей станет об этом известно, но тем и прекрасно частное расследование – о нем не нужно докладывать.
В помещении пахнет пылью, затхлостью и прокисшей едой, люмос освещает то покосившееся распятие на стене, то – ряд деревянных стульев у длинного стола. В такой обстановке, думает Грейвз, любой ребенок не-маг может сойти с ума, что уж говорить о волшебнике-обскуре.

И тогда он слышит шорох, доносящийся со второго этажа.
Вероятнее всего, это крысы или залетевшая в разбитое окно птица, но Персиваль решает проверить. Он почти улыбается – это полузабытое чувство азарта перед неизвестным, настоящее чувство мракоборца. Он наконец-то чувствует себя собой.
И аппарирует вверх по лестнице.

+2

3

Криденс не помнит точно, что он такое. Не помнит и не уверен, хочет ли вспоминать. Разве не лучше дрейфовать, ни о чём не задумываясь, пропуская мир через себя, но ничего при этом не касаясь?
Криденс знает этот город, его широкие улицы, с вальяжно прогуливающимися богачами и их расфуфыренными женами, его темные подворотни, в которых те же дамы и господа могут внезапно лишиться своих нарядов и украшений, его грязные тупики, где ютятся никому не нужные дети, готовые на что угодно ради куска хлеба; для которых чтение библии и искоренение скверны - самая невинная из альтернатив. Криденс знает - чисто абстрактно, без назойливых эмоций и ощущений, которые так и норовят уцепиться за любое воспоминание - что очень часто вместо широких улиц, по которым должен был ходить, он нырял в подворотни, и вместо спасения чьих-то душ пытался спасти чьи-то жизни. Криденс почти уверен, что в то время он был совсем не тем, что есть сейчас - он помнит ноги, гудящие от долгой ходьбы и немеющие от холода, иссечённые шрамами ладони, плечи, которые сводит судорогой при малейшей попытке распрямиться...
В одном Криденс уверен точно: даже если он превратился в то самое порождение геенны огненной, которым так часто пугала мать, для него лучше оставаться таким и впредь. Иногда - далёкими отголосками - к нему возвращаются тягучее отчаяние и опаляющая ярость, и Криденс не хочет  своей старой жизни, если придется ради неё променять на них нынешнюю безразличную безмятежность.

Порой Криденсу кажется, что ещё немного, и он сможет вовсе раствориться в воздухе, навсегда оставив любые заботы и страхи в прошлом... но каждый раз, когда он уже готов отдаться небытию, что-то не пускает сделать самый последний шаг. И каждый раз, пробуждаясь от летаргии, Криденс находит себя в одном и том же месте.
Приют осуждающе смотрит на него темными провалами окон, тянет к земле, будто хочет, чтобы он вновь оказался обёрнут в кандалы, которые с таким трудом сбросил; чтобы снова обрёл истёртые ноги и израненные руки, а вместе с ними - и все болезненные воспоминания, к которым ни за что не хочет возвращаться.
Криденс знает, что сбежать из этого места невозможно - даже разрушенное им самим до основания, оно вновь, будто насмехаясь над его жалкими потугами освободиться, вернуло себе прежнюю форму. Это - память прошлой жизни, та самая, насквозь пропитанная отчаянием, и каким-то проклятым образом остающаяся истиной даже в его новой ипостаси. Он может на какое-то время притвориться, что свободен, но ветер - или сама судьба - каждый раз возвращают его сюда. Как будто он всё ещё должен что-то этому месту. Как будто он что-то здесь забыл.
Время не имеет для Криденса особого смысла, но он думает, что с тех пор, как здание обрушилось и выстроилось заново, его прошло не так много - жадность ещё не победила в людях страх, и они пока ещё боятся заходить во внезапно опустевшее жильё, не спешат захватить освободившееся место. Порой Криденсу кажется, что он должен кого-то здесь найти; того, кто был ему дорог, того, кому был дорог он сам - или нет? - но даже если и так, никто из живущих не рискнёт выйти ему навстречу.

Если бы хотел, он мог бы заполнить собой весь дом, а может быть - даже обхватить его целиком, оставляя взглядам лишь облако подсвеченной разрядами молний тьмы, но, сам того не замечая, он раз за разом оказывается в одной комнате - своей комнате, как подсказывают обрывки воспоминаний. Криденсу уже не нужна скрипучая узкая кровать, старый комод, до сих пор хранящий его убогие пожитки, и кособокий стул; он не понимает, что тянет его осесть пеплом на руинах его прежней жизни, снова принять слабую, жалкую, ненавистную форму.

Внезапный шум на лестнице заставляет нетвердые очертания фигуры вновь распасться на клочья тумана, взметнуться к потолку, в вечернем сумраке почти растворяясь в тенях комнаты. Обычно Криденс помнит, что мать мертва, но отдающиеся эхом в коридоре шаги настолько прочно связаны в его памяти со страхом и болью, что он боится даже сейчас, когда ни ремень, ни розга уже не могут причинить ему никакого вреда.
Туман тонкой струйкой вытекает в коридор, растекается по самым тёмным углам - и уже оттуда почти незаметно тянется к человеку, потревожившему его уединение. Это не Мэри Лу, с облегчением понимает он, это всего лишь какой-то мужчина. Криденсу почему-то кажется, что если бы у него были глаза, он бы обязательно узнал его, но сейчас, когда он и сам не смог бы толком объяснить, как именно воспринимает мир, человек остается для него загадкой.
Кто он? Откуда взялся? Что здесь делает? Вопросы так и роятся, не находя ни выхода, ни ответа.
Но едва-едва начавший смелеть туман вновь прижимается к потолку, заметив в руке визитёра тонкий продолговатый предмет. Не напрасно, выходит, он боялся: люди, пытавшиеся его убить, использовали точно такие же палочки. Что же делать? Бежать? Скрыться подальше и в очередной раз попытаться забыть о прошлом, почти уже ставшим чужим? Почему-то теперь такая перспектива кажется куда менее привлекательной, чем раньше.
Мужчина - пусть даже и с палочкой - здесь один, что он сможет сделать? А бояться Криденс больше не хочет, лучше уж злость.
Тут же в ответ на эту мысль по сгустившемуся туману пробегают бледные искорки. Пусть только человек попробует ему угрожать. Один раз Криденс уже разнёс тут всё по камешку, так, может, пора повторить?

+3

4

Он читал отчеты подчиненных – всех до единого из тех, что принимали участие в операции, которая так и не получила названия, а лишь безликие цифры. «Отчет об операции №17-01». Семнадцать означает нечто, относящие к стихийной магии, один – Геллерт Гриндевальд. Разыскиваемый номер один, темный маг номер один, теперь – заключенный номер один. Грейвз думает, что даже это делает Гриндевальду слишком много чести, которой той не заслуживает. Он ведь этого и добивается – всеобщего поклонения, даже такого, через страх.
Но, как бы там ни было, все отчеты повторяли одно – обскур уничтожен. «Не представляется возможным выяснить, как Криденс Бэрбоун вообще смог прожить столько лет. Отделом магического взаимодействия отправлена соответствующая информация для дополнения разделов об обскурах в книгах. Дело закрыто вследствие гибели К. Бэрбоуна».
Вот и всё. Обычно на таких отчетах стоял росчерк пера Грейвза, как главы департамента, на этот раз подписалась самолично Серафина. Свиток отправляется в архив, где покрывается пылью, как и прочие. Покрывается пылью, как и этот дом, вот только дом, оказывается, преподнес сюрприз.

Персиваль никогда не видел обскура воочию, лишь на иллюстрациях в книгах, и в первую секунду он ловит себя на мысли, что смотрит на этот сгусток тумана, на котором изредка вспыхивают искры, почти зачарованно. Это – стихия в чистом виде, а даже волшебник, привыкший к всевозможным диковинкам, становится почти беззащитным перед стихией. Недаром даже у не-магов в поверьях и Вселенная рождается из хаоса.
«Как же ты силен», - думает Грейвз, осторожно делая шаг назад, чтобы не показалось, будто он вторгается на чужую территорию, вот только он уже вторгся. «Как же ты силен», - повторяет он мысленно, и Персивалю представляется лицо Гриндевальда. Гриндевальда, против которого можно обернуть эту силу, что он хотел подчинить. Грейвз отдал бы полжизни, чтобы посмотреть на это. Да, просто стоять и смотреть, как оружие уничтожает того, кто хотел с ним совладать. Грейвз почти усмехается своим мыслям.
Но только почти.

Поступить так – означает сделать то же, что и Гриндевальд. «Сначала он украл твое тело, а теперь украдет тебя самого, так, Персиваль?».
Грейвз никогда не думал, что искушение смертоносной и молниеносной мести так велико. Он, всегда гордившийся своим хладнокровием и самообладанием, сдерживается изо всех сил, чтобы не сделать шаг в пропасть – и, рискуя собственной жизнью, попытаться приручить обскура.
«Кажется, когда-то ты поклялся самому себе, что будешь по-настоящему хорошим аврором». Персиваль ненавидит себя и этот голос, который принадлежит тем остаткам совести, которая еще не заглушена клокочущей лавой гнева и злости. Но он и правда клялся. Не раз, увлекаясь охотой за очередным темным магом, напоминал самому себе, что его главная цель – спасти невинных, а не уничтожить преступника.
«Так делай свою работу, Персиваль».

По протоколу ему следует немедленно аппарировать отсюда и связаться лично с Пиквери, доложив о случившемся, и ждать прибытия оперативной группы подкрепления. Максимум, что разрешается – проследить за обскуром, если тот решит покинуть здание. Но тогда придется объяснять, как он здесь оказался: ловить сочувствующие взгляды, видеть понимающий кивок Серафины («это наверняка посттравматическое магическое расстройство, Персиваль, тебе нужен отдых. Месяца на три»).
Не нужен ему отдых, побери всех бэньши. Он поступит, как должен – и будь, что будет. Просто сделает свою работу – попытается спасти невинного.

Грейвз не знает, что говорил Криденсу Гриндевальд, но может представить. Обещания, заверения, разговоры о будущем… В какой-то момент пряник наверняка сменился кнутом, да таким, чтоб побольнее, причем и круцио никакого не нужно: чувствовать, что не оправдал ожиданий того, кому вверился – это бьет похлеще заклинания.

Поэтому Персиваль сначала не говорит ничего – слишком много слов слышал этот парень, слишком поздно понял, что они порой не значат ничего. Персиваль лишь медленно, стараясь не делать резких движений, прячет палочку в карман пальто и так же медленно поднимает руки.
- Криденс, - полувопросительно-полуутвердительно произносит он. Даже тихий голос в пустом доме с темными глазницами выбитых окон отзывается гулким эхом. – Ты же Криденс, верно?
Пока обскур на месте. Это раньше он бы, вероятно, скользнул тенью к потолку – и исчез, но теперь он знает собственную силу. Он выжил там, где бы любой другой погиб, и он не может не осознавать этого.
Но попробуй-ка поговорить со стихией. Слова теряются, потому что все, что может сказать Персиваль, он уверен, уже говорил Гриндевальд: «Я тебя не обижу. Я не причиню тебе вреда. Я помогу тебе». У Грейвза есть лишь одно оружие, которое не мог применить Геллерт. Оружие обычно обоюдоострое, но другого варианта нет.
У Грейвза есть правда. Возможно, Криденс Бэрбоун и не разбирается в людях, но обскур может почувствовать враждебность – или ее отсутствие, и это единственный шанс Персиваля.

- Я здесь потому, что человек, который обманул тебя, обманул и меня, Криденс, - Грейвз мягко делает шаг вперед, не опуская руки. – И я ищу способ сделать так, чтобы он никогда и никого больше не смог обмануть. Ищу способ не дать ему развязать войну. Вот и всё.

+1

5

Криденсу малодушно хочется сбежать: просочиться сквозь щели в потолке, вытечь в дверные проемы и сквозь разбитые стекла, унестись куда-нибудь прочь, подальше от этого места и этого человека, чей спокойный голос пугает почему-то больше, чем напугала бы направленная на него палочка.
Криденс успел привыкнуть к тому, насколько просто в своей полупризрачной форме ни о чем не думать и ничего не чувствовать: ему порой казалось, что единственное дуновение ветерка способно спутать все его мысли и отвлечь от мимолетных печалей или радостей, направляя внимание на новый объект, чтобы потом заставить так же быстро потерять интерес и к нему. Это состояние, когда ничто в мире не трогает и не заботит, стало для него почти естественным - и тем тяжелее сейчас ему испытывать столько ярких и разных эмоций сразу.

Облегчение - мужчина не собирается нападать, даже не шагает угрожающе в его сторону и не поднимает голоса, запугивая.
Восторг - его ведь заметили, после стольких дней (стольких лет) невнимания; кто бы мог подумать, что этот факт всё ещё вызывает такую же радость, как...
Раздирающая душу горечь - ...как в прошлый раз, когда мужчина с тем же лицом (этот же мужчина, говорит память, кто-то другой, отвечают обострившиеся чувства) выцепил его сгорбленную фигуру из толпы и принес в его жизнь не только новую цель, но и совершенно незнакомое раньше чувство безопасности.
Страх - чем ещё может всё это закончиться, как не новой болью? Если какой-то урок и выучил он за свою жизнь, так это урок о бессмысленности надежд.
Неуверенность - что делать? Не лучше ли, невзирая на кажущееся миролюбие, напасть первым, пока ещё есть шанс опередить неизбежное разочарование?
Надежда - та самая, которой уже не должно было остаться, но которая упрямо не желает покидать мысли. Что, если на этот раз всё выйдет по-другому?

Слишком много всего, слишком тяжело зацепиться за что-то одно и совершенно невозможно переварить всё сразу. Криденс чувствует, будто его затягивает в водоворот из эмоций и клочков воспоминаний, которые они упрямо тянут за собой. Туман не способен выдержать бурю, его разметает в клочья... но, может быть, человек окажется более устойчив, ведь все эти чувства и эмоции - человеческие?

Криденс непонимающе смотрит на свои руки; моргает, зажмуривается, снова моргает. Бледные, натруженные пальцы, ладони, иссеченные сеткой шрамов, худые запястья, торчащие из коротковатых рукавов пиджака. Зрелище кажется ему бесконечно знакомым и бесконечно чуждым одновременно.
Ноги отвыкли держать тело, и он, качнувшись, вжимается спиной в угол коридора, обхватывая себя руками за плечи - не потому, что ему зябко или страшно. Вместе с новой-старой формой возвращается всё то, от чего Криденс так долго пытался сбежать, и от чего уже хочет сбежать снова; "держать себя в руках" для него - потребность куда более буквальная, чем может быть понятно обычному человеку, иначе соблазн раствориться в воздухе может оказаться слишком велик.

Спустя, кажется, целую вечность он уверен в своей целостности достаточно, чтобы поднять взгляд на человека, справившегося с ролью катализатора его трансформации в тысячу раз лучше опустевшего приюта. Теперь, когда эмоции уже не кажутся навеянными извне, а память мстительно-услужливо распахивает двери во все, даже самые темные уголки, не узнать его невозможно, и если бы он ещё был собой-прошлым, Криденс бы без сомнений сказал, что сейчас перед ним - тот самый мистер Грейвз, который был и самым светлым, и самым мрачным пятном в его жизни.
Однако Криденс-нынешний так же хорошо знает, что этот человек ему совершенно не знаком. В его голове нет ни одного слова, способного объяснить всех отличий между ними или хотя бы то, откуда об этих отличиях ему известно. Но знакомое лицо скрывает чужака, в этом он уверен твердо.

Вопросы роятся в голове, будто только и ждали материальной черепной коробки, чтобы найти себе пристанище. Они вертятся на языке - те, что Криденс хочет задать сам себе; те, на которые, быть может, даже этот незнакомец сможет ответить; те, у которых ответа, скорее всего, и вовсе нет. Но Криденс научился расставлять приоритеты, знает, с какого из них надо начать.   
- Чего вы хотите? - говорит он, и его голос хрипит так, будто он надышался пепла.
"Нет, он же только что сказал, - проносится в мыслях, и Криденс хмурится, пытаясь вспомнить. Речь незнакомца была короткой, но в тот момент он был слишком поглощен необходимостью справляться с мятежными чувствами, чтобы вникать в слова. - Что он сказал? Хочет помочь? Защитить? Предотвратить?"
- От меня, - добавляет Криденс, пытаясь вложить в голос уверенность, которую куда проще было испытывать, пока он был бесплотным духом. - Что вам здесь нужно?

+1

6

А ведь он, наверное, единственный человек, кто знает, что обскур жив. Мысль эта сулит так много вариантов и возможностей, но у Грейвза нет времени, чтобы обдумать их – нужно действовать здесь и сейчас; благо, это то, что у него всегда так хорошо получалось. У него есть еще этот последний шанс всё исправить, отмотать назад, словно повернув маховик времени: ответить парню, что отпускает его на все четыре стороны, аппарировать к Серафине, доложить о случившемся, удостоиться фразы вроде: «Я в вас не сомневалась, Грейвз, блестящая работа». Серафина не из тех, кто будет допытываться, что вообще Грейвзу понадобилось в приюте новосалемцев; Персиваль знает, что она опустит этот вопрос, а он за день вернет себе былое уважение в департаменте.

Еще Персиваль знает, что произойдет, если МАКУСА станет известно о том, что он утаил. Прямоугольная чернильная печать на личном деле: «Временно отстранен», ниже, рукой Пиквери: «Ввиду эмоциональной нестабильности после заклинания Империо». Если ты не совершил какого-то особо тяжкого преступления, то обязательно напишут: «Временно», вот только все в курсе, что это лишь слова. Чудесная бюрократическая формулировка, позволяющая МАКУСА остаться в белом.
Грейвз видел этих «временно отстраненных» авроров – чаще всего в подпольных заведениях бутлегеров, просиживающих часами за стаканом самого дешевого виски в надежде, что кому-то придутся по нраву их рассказы о былых приключениях, и им, сжалившись, подбросят пару кнатов или купят еще выпивки.

Но Грейвз думает не только о себе – он смотрит на то, как туман сгущается, обретая форму, и прекрасно понимает, что будет с Криденсом Бэрбоуном – мальчишкой, который виноват только в том, что родился слишком сильным и слишком уязвимым одновременно. С ним найдут способ справиться, в случае чего – запросят помощь у других штатов, с таким количеством магов даже обскур не справится. А дальше – лечебница Аркэм* для душевнобольных волшебников и контролирующее зелье – годами. Убить быстро они его не захотят, Криденс – это загадка, которую попытаются разгадать, а для этого он должен быть безропотным, как марионетка.

Персиваль только представляет это, но уже знает, что сделал выбор, знает, что не доложит Серафине. Не потому, что он, Грейвз, добрый самаритянин, а потому, что они с этим парнем вдруг оказались на одной стороне. Это не Пиквери, не Барнса, не Эванса и не прочих его коллег по департаменту магического правопорядка заперли в камере собственного тела и мозга; это не их доверие разрушили искусной манипуляцией, пытаясь облечь это в форму борьбы за освобождение волшебников. А значит, и не МАКУСА решать, что делать с Криденсом, да и с ним, Персивалем Грейвзом.
Грейвз умеет приказывать и исполнять приказы, он – такой же солдат, как и те, кто отправился на поля сражений в четырнадцатом, но, единожды приняв решение, он обычно не отступает. Возможно, это просто говорит кровь ирландских предков с их решимостью идти вперед, не оглядываясь: через океан, в неизвестность, с одной только верой, что так – правильно.

Персиваль узнает лицо Криденса, которое видел на фотографиях в отчетах, но сейчас это не черно-белый бесстрастный снимок: парень будто пытается вжаться в стену, словно в образе обскура ему уютнее. Грейвз делает шаг навстречу и слегка касается плеча Криденса, когда тот, кажется, вот-вот упадет, но тут же убирает руку. Он лишь мысленно произносит заклинание, чтобы в коридоре стало немного светлее – под потолком тут же появляется несколько мерцающих огоньков, но не особенно ярких.

Он не знает, что с Криденсом делала приемная мать (и что вообще делали в этом приюте с детьми), но ему абсолютно не жаль эту женщину. Персиваль, выросший в атмосфере родительской любви – не душащей – а дышащей – не представляет, как можно было клеймить позором «ведьм», поступая с собственными детьми так, как не поступил бы, пожалуй, и самый тёмный маг.
- Меня зовут Персиваль Грейвз, - он прекрасно слышит вопрос Криденса, но решает, что сначала нужно назвать своё имя. Они ведь не были знакомы. Точнее, его-то имя парню хорошо известно, но не он сам. Придется исправлять и это.
Грейвз продолжает придерживаться выбранного плана – говорить правду. Впрочем, ничего другого ему и не остается: если Гриндевальд играл черными, Грейвзу придется довольствоваться белыми и надеяться, что это будет партия, в которой он одержит победу. Он - и Криденс Бэрбоун.

- Ничего, - он качает головой. – Признаться, я даже не знал, что ты жив. Никто этого не знает. Я пришел сюда, чтобы начать избавляться от призраков прошлого, может, как и ты, Криденс? Вот только ты можешь хотя бы уничтожить это место, кстати, отличная идея, - Персиваль кривится, оглядев затхлый коридор. – А мне с этим сложнее, - он на миг замолкает, а потом продолжает, пытаясь хотя бы раз поймать взгляд парня, который тот так часто прячет. – Одно я знаю наверняка: самому тебе оставаться нельзя. Если не научишься контролировать свою силу, либо навсегда останешься…дымом, либо убьешь невинных, - он слегка прищуривается, - таких в этом городе немного, но они есть, Криденс.

Свернутый текст

*Решил сделать «ссылку» на Аркхэм, просто так захотелось)

+1

7

Меня зовут Персиваль Грейвз.
Он стоит так близко и говорит так знакомо, что слова рассекают клубок воспоминаний, выпуская наружу то, что не смогли пробудить глаза.
Человек, раньше носивший это лицо, представлялся так же спокойно и уверенно, его губы складывали слоги имени привычно и без малейшего сомнения в праве их произносить. Это имя было для Криденса молитвой, оберегом, утешением; он ждал каждой возможности произнести его как маленького чуда, быть может, даже больше, чем обещаний почёта и счастливой жизни. Всё остальное было подернуто легкой дымкой неверия, истинным было лишь то, что мистер Грейвз иногда вспоминает о нём, а значит, он не совсем наедине со своей болью и несчастьями.

Криденс чувствует, как по телу проходит судорога нереальности, и из-под сжимающих собственные предплечья пальцев начинает струиться туман, заставляющий вновь сгущаться сумрак только что освещенного коридора. Он редко когда при встречах поднимал глаза, но голос позволял себе впитывать каждой клеточкой тела - и сейчас, вопреки собственным чувствам и собственной воле, его сила, откликаясь на знакомые звуки, рвется наружу, чтобы отомстить предателю и обидчику.

Незнакомец со старым именем, вероятно, даже не понимает, в какой он опасности. Криденс и сам не знает, сможет ли  - захочет ли -
сдерживаться дальше. Тот, первый мистер Грейвз всё время говорил о помощи, а Криденс и рад был - он ведь понимал, что никому не нужен просто так. Но сейчас он помнит лишь то, каким опустошенным чувствовал себя, когда его отбросили в сторону, лишь только он исчерпал свою полезность.
Вновь испытать такое? Ни за что на свете! Если этот мистер Грейвз тоже заведет разговор о пользе, которую Криденс может принести в его деле, и о наградах, которые его ожидают...

Но знакомый-незнакомец говорит о другом, да так, что Криденс не знает, плакать или смеяться. Один раз он уже попытался "избавиться от призраков прошлого", хотя в тот момент он и вовсе не думал возвышенно-философскими категориями. Но прошлое настолько упрямо, что само собралось обратно по камушку - иначе бы им двоим негде было сейчас беседовать. Где найти "призраков" упорнее?
Внезапно Криденс представляет, каково бы это было - не просто слышать обманувший его голос, но и знать, что он слетает с его собственных губ; не просто видеть предательское лицо, но смотреться при этом в зеркало - и ему впервые становится зябко.

А мистер Грейвз продолжает, как ни в чем не бывало - и правда, что ли, он переживает за каких-то невинных, когда только что предлагал сравнять целый дом с землёй? Криденс совсем не понимает этого человека, и всё равно не верит, что тому от него совершенно ничего не требуется. Как с ним говорить, чего ему отвечать?
Глупая надежда, которую до конца не удалось растоптать ни обману, ни даже смерти, шепчет где-то внутри, что за словами мистера Грейзва не может второй раз стоять всё та же корысть, и что он ведь маг, так что ему лучше знать, как справиться с живущей внутри него стихией.
Вот только Криденс уже знает, как волшебники с этим справляются - испытал на себе ослепляющий и разрывающий на части безжалостный свет их палочек.
- Что, если... - начинает Криденс, и вновь удивляется тому, как хрипло и рвано звучит голос, - ...дымом мне быть удобнее? Меня ведь никто не ищет с тех пор, как убили, и невинные все пока целы, - с незнакомой самому себе иронией добавляет он. - А человек из меня всё равно получился никудышный.

+1

8

Грейвз ступает по слишком тонкому льду – он прекрасно это осознает. Он не сталкивался с обскурами до этого, но несколько раз видел, что оставалось от волшебников, навлекших на себя воздействие стихийной магии. Точнее сказать – не оставалось почти ничего. Проще, гораздо проще вообще развернуться и уйти. Мерлин с ней, с МАКУСА, он ведь не магический целитель, что может попытаться помочь Криденсу Бэрбоуну. Он вообще впервые видит этого парня, и понятия не имеет, как заставить Криденса постоянно удерживать это в памяти.

Он понимает и то, что этот темный и подернутый паутиной приют – не лучшее место, чтобы вести беседу, но сейчас важно хотя бы попытаться достучаться до Криденса. Зачем – Грейвз и сам толком объяснить не может. Он не знает, что говорил парню Гриндевальд (не использовать же Легилименс на обскуре – это уж точно верный смертный приговор); может, конечно, представить, но это всего лишь догадки.

Персиваль еще волен уйти – но он не уйдет. Сейчас он понимает это с такой отчетливостью, что невольно становится легче. Отступишь раз от своего решения – будешь отступать постоянно. Провалиться под тонкий лед можно, даже сделав шаг назад, так какая разница?
А еще он вдруг понимает, почему все это делает, почему пытается продолжить разговор, не допустив того, чтобы Криденс вновь обратился дымом и скрылся в тёмном небе Нью-Йорка или под тысячами его крыш. Гриндевальд мог преследовать какую угодно цель – даже тысячу раз благородную; он мог действительно верить в то, что призван вернуть волшебникам могущество, вывести их из тени, - вот только на пути к этой цели он сломал (нет, еще нет, поправляет себя Грейвз, но был близок) двух людей – причем тех самых волшебников, за права которых так отчаянно «боролся».

Персиваль может представить, что ответил бы ему на это Геллерт. О жизнях двух – и жизнях тысяч, но Персиваль так не умеет – мерить столь возвышенными категориями, столь крупными масштабами. «Служить и защищать» - девиз авроров, а не «Ради общего блага». Персиваль не смог защитить ни себя, ни Криденса Бэрбоуна, но сейчас у него есть шанс это исправить – вот почему он все еще тут, вот почему он не боится.

Конечно, дымом Криденсу удобнее – он, Персиваль, ведь делал практически то же самое: оставил свой дом с гнетущей тишиной, полный воспоминаний; растворился в шуме и толпе Чайна-тауна, как дым растворяется в воздухе города. Так проще, Криденс прав, вот только порой «проще» означает не более, чем бегство, а Персиваль больше не хочет бежать – всё равно не выйдет. Только понял бы это и Криденс.

- Это ты так решил – что ты никудышный человек? Или тебе говорили «доброжелатели»? - интересуется Грейвз, кажется, излишне резким тоном. – Ты еще и не жил-то толком, не считаешь же ты это, - он кивает на приютский коридор, - жизнью?
А Геллерт наверняка справлялся с убеждением лучше, с горькой иронией думает Персиваль. Он делает глубокий вдох, успокаивая гнев – не на Криденса, конечно, - на себя. На Гриндевальда. Даже на это стылое здание, которое действительно вызывает лишь мгновенное желание сжечь его до горстки пепла.

- Послушай, я – аврор, а не Геллерт Гриндевальд. Солдат, по сути, и меня учили не говорить, а действовать. Убеждение – не моя сильная сторона, и если ты хочешь прятаться и дальше – прячься. Если тебе станет от этого легче, я даже дам Нерушимую клятву, что не расскажу о тебе МАКУСА. Но тогда это будет означать, что он победил. Победил нас обоих, Криденс.

+1

9

Криденс думает, что, может быть, если бы он вновь обратился "дымом", ему было бы проще понять, чего от него хотят. Ведь хотят же? Иначе и разговаривать бы не стали, верно?
Так странно, что этот человек, которого язык не повернётся назвать мистером Грейвзом, хоть и нет сомнений, что так его зовут, описал его именно словом "дым" - безобидным по сравнению с теми, которые мог бы выбрать вместо него. Криденс как-то раз видел пожар - не разобрал толком, что горело, но от пожарища тогда поднимался такой густой, масляный дым с вырывающимися вверх искрами, что страшно было смотреть. А ведь по сути он был уже не опасен, просто опускался сажей на окрестные дома и пропитывал одежду людей стойким запахом гари, зато сам по себе навредить никому не мог.
Человеческий облик Криденса зыбок; чудится, будто достаточно одного порыва ветра, чтобы вновь обратиться таким же бессильным дымом, которому ничего не остается, кроме как ждать, пока его ошмётки не разметает по всем четырем сторонам. Та неведомая сила, что тащила его на восстановленные руины прежней жизни - кто знает, может, её запал иссяк на этой встрече, и нового шанса уже не будет?

Криденс невольно передергивает плечами и съеживается в своем углу ещё сильнее. Потерять себя очень страшно, хотя совсем недавно ждал этого едва ли не с нетерпением, как избавления ото всех тягостей и невзгод. И как-то особенно обидно оттого, что никогда не имел возможности задуматься над тем, кто же ты, собственно, такой.
Сосуд греха, дьявольское отродье, скверна в человеческом обличье, сдержать которую может лишь молитва и смирение плоти - Мэри Лу не скупилась на характеристики и любила превентивные меры. Стоило ослабить контроль - и всеразрушающий черный смерч смёл половину города, так что мать, вполне возможно, разбиралась в его сущности куда лучше, чем пытался сейчас показать человек, никогда его и не знавший. Значит, лучше всё-таки позволить ветру сделать свое дело?

В голове сумбур.
Хоть бы кто-нибудь сказал, что делать! Положил бы твердую ладонь на загривок, уверенно сжал и объяснил, что от него требуется. Всё тогда встанет на свои места, не нужно будет пытаться самому выбирать дальнейший путь. Не нужно будет думать о том, что человек, которому он верил, не желал ему добра, а человек, стоящий перед ним сейчас, вовсе не желает иметь с ним дела.
Так ведь? Иначе к чему это нагромождение слов, в котором какие-то угрозы и тайны, но ни одного захудалого обещания.

Криденс чувствует, как трещит по швам оболочка его реальности, и не знает, обратится ли вновь безобидным дымом, или выпустит наружу ту скверну, которой ничего вокруг, кроме продолжения собственного существования, не интересно. Как же наивно было думать, что прошлое забылось, не оставив следов - вот оно, так близко под тонким льдом равнодушия, что хватило одной трещины. Уже почти не важно, что недавно зарекался верить кому-то и принимать чьи-то наставления. Потерять себя в небытии или потерять себя в ярости - одинаково пугающие перспективы даже для того, кто не знает, кто он на самом деле.

- Пожалуйста, помогите мне, - срывается с его губ едва ли громче, чем шорох ветра в разбитых окнах. Он поднимает взгляд, который уже заволакивает белёсой пеленой, и зачем-то надеется, сам не знает на что. - Пожалуйста. Я так устал бояться.

+1

10

Да и разговоры тут, кажется, не очень-то помогут – вон, парень пропускает их мимо ушей, того и гляди – развеется дымом – и ищи его потом по Нью-Йорку. Да и как искать? Не дай Мерлин – по полицейским сводкам не-магов и по останкам тел. Нет, Криденса нужно удержать рядом с собой – любой ценой, даже если цену эту придется заплатить ему, Персивалю.
Ты ведь уже сделал этот выбор, Грейвз, думает он – сделал, когда, аппарировав на второй этаж и увидев обскура, не вызвал Серафину хотя бы патронусом. Дорожит ли он своей должностью в МАКУСА? Нет, не так – по прежнему ли он дорожит своей должностью? И Грейвз понимает, что может ответить на этот вопрос как «да», так и «нет». Он – аврор и не умеет ничего другого, да и не хочет ничего другого – сложно найти своё призвание вот так, сразу, а он нашёл. Сначала просто хотел быть достойным своего великого предка, первого из мракоборцев МАКУСА, а потом понял, что тень этого человека не довлеет над ним. Наверное, это произошло, когда он засадил в тюрьму десятого или одиннадцатого по счету тёмного мага.

Но, положа на чаши весов свою должность и судьбу этого паренька, который смотрит на него – знакомого незнакомца – и практически молит о помощи, разве неясно, что перевесит? Что уже перевесило, как только он понял, с кем столкнулся тут, в опустевшем приюте?
А МАКУСА…что ж, отец всегда говорил ему: не пытайся загнать всех пикси в клетку одновременно. Решай проблемы по мере их поступления, Персиваль. Шаг за шагом. И не оглядывайся, всё равно никто не позволит использовать тебе маховик времени, чтобы что-то исправить.

К тому же…даже после всего случившегося Персиваль Грейвз верит в себя и в свою удачу. Он остался жив, хотя и здорово потрепан, а Гриндевальд (пусть и явно ненадолго) – в тюрьме. Разве этого мало? О нет, этого было более, чем достаточно – по крайней мере, пока. Однажды, когда Грейвз был совсем еще зелёным аврором, эдаким птенцом-новобранцем, много о себе мнившим, но не имевшим за плечами никакого опыта, он тайно увязался за двумя мракоборцами на боевое задание. Неконтролируемый оборотень террориризовал Центральный парк, едва ли не каждую ночь полиция не-магов забирала оттуда окровавленные трупы, а доморощенные писаки уже успели окрестить чудовище «Манхэттенским монстром». Грейвз не стал тогда обузой, напротив, он отлично проявил себя (и плевать, что зубы оборотня пару раз щелкнули в опасной близости от его шеи). Старшие мракоборцы после всего этого повели его в какой-то душный паб, где изрядно напоили и прочистили мозги. Говорили, что он молодец, но иногда нужно думать головой. И исполнять приказы. «Иногда», - добавил один из авроров, намекая, что не доложит о случившемся вышестоящему начальству.

Персиваль тогда чувствовал гордость и азарт. Сейчас он чувствует решимость и спокойствие. Что, если всё получится? Что, если он поможет парню, а МАКУСА ничего не узнает? Кому-кому, а Серафине Пиквери не помешает крепкий сон без лишних проблем.
Он касается щеки Криденса, поднимая его голову, заставляя встретиться взглядом – и старается, чтобы касание вышло не требовательным, а мягким.
- Я помогу тебе, Криденс. Послушай, я не знаю многого об обскурах, но я сделаю всё, чтобы тебе стало легче. Дай мне руку – и я заберу тебя подальше от Нью-Йорка, на время. Это поможет, да и тебе нельзя оставаться тут.
Он протягивает ему руку, готовый аппарировать. Грейвз хочет сказать – доверься мне, но Криденс уже доверял человеку с таким же лицом, поэтому Персиваль не хочет повторять слова Гриндевальда. Он должен найти свои собственные.

+1

11

Прикосновение отрезвляет, приводит в себя - и посмеяться бы над тем, насколько буквально это чувство, когда только что был готов распасться на невесомые частички пепла, но вместо этого комок подкатывает к горлу. Тошно оттого, что кто-то другой способен так на тебя повлиять, страшно оттого, что так никогда и не научишься справляться с собой в одиночку... и всё равно благодарен, что хоть так, но продолжаешь оставаться человеком хотя бы внешне.

Криденс сглатывает, подавляет желание зажмуриться, подавляет желание прижаться щекой к чужим пальцам, пытается наконец-то вникнуть в то, что говорит ему Персиваль Грейвз, которому это имя принадлежит по праву рождения. Это помогает - внимание цепляется за слова, которые другой мистер Грейвз не говорил ни разу. Покинуть Нью-Йорк? Мысль кажется кощунственной, но и притягательной в той же мере. Это, наверное, один из тех самых соблазнов, о которых бесконечно предостерегала Мэри Лу, не забывая наказывать за ещё не совершенную провинность. Вдали от города, хранящего не только воспоминания, но и шрамы, оставленные его гневом, может быть, легче будет не поддаться ему снова?
И что за странное слово он сказал? Обскур? Так он его, Криденса, назвал? Может быть, мистер Грейвз действительно многого не знает, но, по крайней мере, "обскур" звучит лучше, чем "отродье дьявола", а тон у него невозмутимо-будничный, как будто происходящее - в порядке вещей. И это, пожалуй, соблазн даже больший - сделать вид, что способность обращаться отнюдь не безобидным "дымом" для кого-то ничем не удивительнее, например, способности сварить суп.

Вопреки здравому смыслу Криденс ни на миг не задумывается о том, чтобы отказаться. Он ведь сам попросил об этом; те несколько секунд, которые он просто смотрит на мистера Грейвза, прежде чем протянуть руку в ответ, посвящены по большей части удивлению, в равной степени обращенному и на себя, решившегося просить, и на человека, откликнувшегося на просьбу.
Взгляд Криденса скользит по облупленным стенам полутемного коридора, и его едва не оглушает страстное желание никогда больше сюда не возвращаться. Он уверенно - по крайней мере ему думается, что жест его решителен, а пальцы совсем не дрожат - вкладывает свою ладонь в ладонь, протянутую навстречу.

...кажется, что его засасывает гигантская воронка; внутренности скручиваются в узел, горло перехватывает, в ушах звенит очень громкая тишина, и Криденс сквозь страх, разочарование, горечь обманутого доверия проваливается прямо в такой уже привычный гнев...

И внезапно оказывается в каком-то доме, сразу на всех трёх этажах, в двух десятках комнат, и ощущает этот дом так, как никогда не смог бы, останься он человеком. Этот дом пуст, но в нём чувствуется жизнь - совсем не так, как в выстуженном ненавистью приюте, где жизни не было никому. Здесь всё пропитано чем-то волнующе-неизвестным, а от отдельных предметов пышет жаром - или холодом, не разобрать - и стены представляют собой нечто большее, чем камень и известь. Здесь всё незнакомо, но опасности нет, и Криденсу уже стыдно за вспышку гнева, ведь его предупредили, что хотят забрать его из Нью-Йорка, а ему самому не раз доводилось наблюдать, как мистер Грейвз - не важно, который - появляется из ниоткуда и исчезает в никуда.
Как глупо постоянно забывать о способности другого человека творить чудеса, когда сам...

Внезапно Криденсу приходит в голову (и, пожалуй, это первый раз, когда он действительно задумывается о том, какова должна быть закономерная людская реакция на появление смертоносного "дыма"), что он может не только испугаться сам, но и напугать кого-то другого. Прошла всего пара секунд с момента его появления в доме, и он ничего такого не сделал, но вдруг мистер Грейвз подумает, что от него надо защищаться? Вдруг решит, что напрасно предложил помощь?

Вновь стянуть себя в человеческую форму оказывается поразительно легко, но от внезапно сузившегося восприятия в глазах рябит и кружится голова. Криденс неуклюже шагает назад, задевает что-то локтем, запинается о ковер и падает на удачно подвернувшееся сзади кресло, вздрагивает от неожиданно громкого звука разбивающегося фарфора. Он переводит взгляд с осколков вазы на хозяина дома, и ему неожиданно становится так смешно, что, не успев сдержаться, он коротко заливисто хохочет, прежде чем зажать рот рукой.
- Простите, - выдавливает он, всё ещё борясь со смехом, - я, пока был дымом, ничего не разбил, честно.
Но ведь действительно смешно же: в прошлый раз он полгорода разнес, а сейчас был настолько деликатен, что даже портьеры не дрогнули - ровно до того момента, как вернулся в человеческий облик.

+1

12

Только оказавшись дома, в Бостоне, Персиваль понимает, что должен был предупредить Криденса об аппарации – о том, как это происходит, и коротко ругается про себя. Хотя Грейвзы никогда не слыли ярыми противниками общения с не-магами, а самому Персивалю за время работы в МАКУСА волей-неволей приходилось с ними взаимодействовать, пусть и редко, он совершенно забыл: что для него – обыденное дело, для этого парня происходит впервые, и хорошо, если в дальнейшем он, Персиваль, не будет об этом забывать. Только вот Криденс не был не-магом, а, стало быть, будет еще сложнее. Но пути назад уже нет, да и Персиваль не привык отступать.

Он вообще удивлен (хоть и не показывает этого) уже тем, что Криденс доверился ему – пусть это доверие еще невероятно хрупкое, тем не менее, это первый шаг. Ладонь ложится в ладонь, и Грейвз оставляет Нью-Йорк позади. Ему легко, как давно не было, со времен освобождения от Гриндевальда. Персиваль надеется, что Криденсу тут тоже будет легче.

Грейвз и не рассчитывает, что у Криденса получится остаться в… обычном облике после такого «перелета», но на какой-то миг у него перехватывает дыхание – потому что за миг парень, кажется, оказывается на всех этажах дома, а в следующее мгновение он снова становится тем Криденсом, который так доверчиво просил о помощи в заброшенном приюте.
Что ж, думает Персиваль, к этому тоже придется привыкать. Он понятия не имеет, какой силой обладает Криденс, если ему такие переходы из состояния в состояния, кажется, не причиняют ни малейшего неудобства. Персиваль не боится – кажется, он начинает восхищаться.
Его приводит в себя звук разбившейся вазы и то, чего Грейвз совсем не мог ожидать – смех Криденса.
И он невольно улыбается в ответ. Надо же, оказывается, он еще не разучился это делать.

- Родственники на юбилеи моих родителей, кажется, сговорились дарить им фарфор, - Грейвз подходит к креслу, на которое упал Криденс, и присаживается на подлокотник. – Так что одной вазой больше, одной меньше, они и не заметят. К тому же, - он вытаскивает из кармана палочку. – Всегда можно сделать так: репаро.
Ваза становится на место – целая и невредимая. – Ничего не бойся здесь разрушить, - Грейвз ловит взгляд Криденса – умные тёмные глаза, в которых сейчас не видно страха, и это хорошо, очень хорошо. – Я, конечно, не обладал такой силой, но был тем еще… горем для интерьера. Так что дом видел многое.

Персиваль понимает, что разговор об обскуре оттягивать нельзя, но не начинать же с него сейчас, когда, кажется, Криденс чувствует себя гораздо более расслабленно, чем в Нью-Йорке. Обскур может подождать и до завтра, пусть парень придет в себя, пусть удостоверится, что тут спокойно и безопасно. Пусть отдохнет.
- Мы в Бостоне, Криденс. Это дом моих родителей, - Персиваль палочкой распахивает портьеры, за которыми даже сейчас, в густых чернильных сумерках, виднеется океан. А он ведь почти забыл этот вид, который всегда так успокаивал – ряд мерцающих огней на кораблях в гавани; высокие волны, набегающие на песок. Это и без волшебства всегда казалось настоящим чудом. – Они сейчас в Европе, так что тут никого нет. Многие чистокровные семьи перенесли за океан традицию содержания домашних эльфов, но Грейвзы были не из таких, говоря, что для Америки, победившей рабство, это просто постыдно. – Завтра обсудим, как нам быть с тобой. И тебе понадобится волшебная палочка, - Персиваль встает с кресла. – Здесь тебе правда ничего не грозит. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя как дома.
Фраза глупая, тут же понимает он, ведь у парня нормального-то дома никогда и не было. Что ж, это еще один пункт, который предстоит исправить.
И отправить сову Серафине – пусть поставит свой росчерк пера на заявлении об отпуске.

+1

13

О том, что он совсем не испугался ни гнева, ни наказания за разбитую вазу и неуместный смех, Криденс думает уже после, когда хозяин дома с улыбкой отмахивается от неозвученных опасений и легко опускается на подлокотник. Отчего стало так спокойно, стоило лишь позволить себе снова доверять? Оттого ли, что этот человек так похож на того, который раньше обещал счастье и защиту, и в силу вступила привычка? Или оттого, что не похож совершенно, что знакомое лицо отражает другие эмоции, а знакомые руки движутся в непривычных жестах, и от этого убеждаешься, что повторение прошлой ошибки не грозит?
Хорошо всё же, что он так близко - даже будучи человеком, Криденс немножко чувствует его через разделяющий их воздух, и в любой момент может как будто бы прикоснуться, убеждаясь в том, что его присутствие не несет угрозы. А ещё - и это опять удивительно новая мысль, которая прежнему Криденсу не пришла бы в голову - то, что мистер Грейвз спокоен, сидя так близко, говорит об ответном доверии, об отсутствии опасения того, что неожиданный гость захочет ему навредить.

Криденс, вслед за словами хозяина дома, послушно обводит взглядом комнату (кажется, это прихожая или гостиная, он слишком мало в жизни видел богатых домов, чтобы уверенно определить её назначение), выглядывает в окно, следит за кончиком палочки, с которого, подобно невидимому игривому ветру, срываются заклинания; слушает, как мужчина со смесью ностальгической нежности и заговорщицкого юмора говорит о своей семье и о собственном детстве. Это, наверное, и есть настоящее волшебство: чувствовать себя приглашенным в чужой мир, не за какие-то особые заслуги и не на каких-то условиях, а просто так, потому что хозяин достаточно радушен и не жалеет тепла своего очага для, по сути, чужого ему человека.

Когда его нашел тот, кто носил личину мистера Грейвза, Криденс ничего ещё не понимал, ему не с чем было сравнивать. Тогда и обещания, и забота казались ему настоящими. О, Криденс сегодняшний никогда бы так не ошибся! Это всё равно, что сравнивать настоящий цветок с бумажным: бумага может быть как угодно причудливо сложена и раскрашена в какие угодно яркие краски, но с истинным порождением природы ей никогда не сравниться.

Но надо, наверное, что-то отвечать, чтобы не показаться неблагодарным, а юноша не очень хорошо представляет, как положено разговаривать, когда беседа не состоит из приказов или обвинений с одной стороны и обещаний или оправданий с другой.
- Я не хочу доставлять вам неудобства, - покаянно говорит он, но понимает, что звучит это так, будто он собирается отказаться от предложенного гостеприимства, и исправляется: - то есть, я постараюсь не создавать вам лишних неудобств. - Да, так, определённо, лучше, и Криденс кивает сам себе, подтверждая не только выбранную формулировку, но и стоящее за ней обещание. - Если мне нужно что-то знать о правилах этого дома, или если мне запрещено куда-то заходить... - он хмурится, припоминая впечатления от своего мимолётного и сумбурного исследования, - здесь стены прочнее, чем в приюте, - делится ощущениями он, - и есть комнаты, будто обшитые сталью. Но я всё равно был во всех, и, если потребуется, здесь меня ничто не удержит. - Криденс хмурится ещё сильнее, потому что снова слова несут не тот смысл, который он хотел в них вложить. Можно подумать, он угрожает или пытается утвердить свою независимость. - Я опасен, - пытается прояснить недоговорку он, - за это ведь меня убили. Я не хочу подвергать вас опасности. И... стоит ли давать мне волшебную палочку? Не станет ли хуже?

Когда ненастоящий мистер Грейвз обещал ему, что он сможет стать частью магического мира, Криденс считал это самой светлой и несбыточной мечтой; но ведь тогда он ничего о себе не знал! Чем меньше Криденс боится за себя, тем больше вспоминает о том, что им двигало в прежней жизни. Он всегда чувствовал ответственность за чужую безопасность - сестёр, приютских детей, даже маленьких попрошаек в грязных переулках - и теперь в груди шевелится запоздалое чувство вины за прошлые вспышки гнева и страх за возможность новых.

Отредактировано Credence Barebone (Вт, 20 Мар 2018 01:23:03)

+1

14

Грейвз ни на миг не забывает, кто сидит перед ним – даже несмотря на то, что парень улыбается, и улыбается искренне – только слепой бы этого не заметил. Боится ли он, Грейвз? Персиваль сам задает себе этот вопрос и не находит мгновенного ответа. Это расхожее заблуждение – что для того, чтобы стать хорошим аврором, нужно быть безрассудно храбрым. Безрассудно храбрые давно лежат в земле под холодными могильными камнями, а аврору (впрочем, как и любому другому уважающему себя волшебнику, уверен Персиваль) прежде всего нужно думать. Хотя порой на это нет лишней секунды.
И Персиваль думает. Он прекрасно понимает – возможно, и не следовало так открыто, да что там – почти беззаботно – вести себя с Криденсом Бэрбоуном. Возможно, следовало действовать более сдержанно, более осторожно; обскур – это не разбитая ваза, которую можно восстановить простым заклинанием, которое известно и первокурснику.

А возможно, тут же появляется мысль, он, напротив, поступил совершенно правильно. Что, если лучшая помощь для Криденса – это вести себя с ним, как с обычным человеком? Не забывать о его способностях (о таком забудешь), но не сводить всё общение к этому. Он, Криденс, ведь наверняка никогда не чувствовал себя обычным. Нормальным. Может, стоить дать ему это почувствовать?
На ум в который раз приходит сравнение с прогулкой по тонкому льду. Правильного ответа тут нет, понимает Грейвз, его не прочтешь в книге, не спросишь совета у какого-нибудь мудрого волшебника, озарение не явится во сне. Нужно просто идти – шаг за шагом.
И он идёт.

- Ну, если бы я боялся доставляемых мне неудобств, я бы вряд ли позвал тебя с собой, так? – вопрос не требует ответа, Персиваль хочет, чтобы Криденс это понял. – Что же касается запретных мест этого дома, то я уж точно не Синяя Борода, - Персиваль усмехается. – Ходи, где хочешь, и когда хочешь.
Он слушает, как парень говорит о своих впечатлениях от дома, слушает практически зачарованно. Так вот, оказывается, как он может чувствовать? Да уж, в учебниках об этом явно не сказано, что там вообще сказано об обскурах, кроме того, что они постепенно убивают ребенка-носителя? Но этого-то убить не удалось, этот – другой. Впервые Персиваль позволяет себе мысль: «Неудивительно, что Гриндевальд охотился за ним».
Вот только Персиваль Грейвз – не Геллерт Гриндевальд.

Поэтому Персиваль, услышав, как Криденс говорит о том, что он опасен, берет первый попавшийся стул и придвигает его так, чтобы оказаться напротив парня. Если уж он сам завёл этот разговор, на некоторые вопросы придётся ответить сегодня.
- Ты – волшебник, Криденс, а это значит, что тебе нужна волшебная палочка. С остальным сложнее, и Грейвз замолкает и отводит взгляд – но лишь на миг, потом он снова смотрит Криденсу прямо в глаза. – Да, ты опасен, но вспомни – ты навредил кому-то просто так, не потому, что тебя обидели? Послушай, эта…сущность, которая живёт в тебе, называется обскур. Это паразитическая сущность, обычно дети с ней не доживают и до десяти лет, но посмотри на себя. Ты справляешься с ней. Иногда она выходит из-под контроля, но ты сильнее. Раз выжил, то сильнее. И ты сумеешь подчинить ее полностью, я уверен. Но нужно, чтобы ты сам был в этом уверен.
Персиваль не знает, правильные ли находит слова (тонкий лёд), но Криденсу нужно знать, что с ним происходит. И знать кое-что еще. – У тебя всё получится, потому что ты не сам, запомни это.

+1

15

Тот, ненастоящий, никогда не говорил так прямо "ты - волшебник". Были вместо этого красиво звучащие и расплывчатые "ты будешь героем" и "ты станешь частью нашего мира", а Криденс, которому тогда не с чем было сравнивать, не мог различить обмана. Да и имело ли для него смысл зыбкое, полное обещаний будущее? Куда важнее было то, что делал мистер Грейвз в настоящем - его внимание, его участие, исцеленные им руки, его утешающие и подчиняющие прикосновения. Но это всё тоже было ложью, как и сам пришедший к нему человек.

Его нынешний собеседник не сомневается в своих словах, а Криденс не сомневается в том, что тот верит в то, что говорит. Но, странное дело, правда - по крайней мере правда мистера Грейвза - Криденсу не нравится. Он не уверен даже, стоит ли радоваться тому, что он всё-таки имеет право на место в том мире, существование которого фанатично доказывала Мэри Лу, не упуская возможности проклясть его на том же дыхании. Что значит быть волшебником, он не знает, и не хочет опираться в этом знании на слова матери, но собственная чудовищность не дает просто так от них отмахнуться.

Мистер Грейвз считает, что у его преступлений есть... что? Оправдания? Причины? Смягчающие обстоятельства? Раньше Криденс с благодарностью схватился бы за любые слова; да он и не помнил ничего, что творил в первые разы, обращаясь "дымом", и до сих пор вспоминает лишь бессвязными обрывками. Знает ли мистер Грейвз обо всём, что он натворил, или лишь предполагает? Разрушенные дома, провалившиеся улицы, разбитая станция метро - они же не в пустыне, а людей в Нью-Йорке так много, что его всё время толкали, когда он раздавал листовки. Вот и он тоже мог "толкнуть", но ободранной о кладку дома ладонью могло и не обойтись.
Может быть, у него и были поводы, оправдания и смягчающие обстоятельства. Но люди погибли, а поводы и обстоятельства могут найтись вновь.

Однако больше всего Криденсу не нравится слово "обскур", которое не так давно, наоборот, успокоило. А теперь хотелось, чтобы мистер Грейвз действительно знал "не так много", чтобы он ошибался, потому что... это что же выходит, мать права? Одержимость существует, и он - её жертва? Был недостаточно праведен, поддавался соблазнам, сопротивлялся благочестивым наставлениям?
Юноша непроизвольно съеживается, втягивая голову в плечи и глубже вжимаясь в мягкий бархат обивки. Ему не хочется думать о том, что по его вине кто-то умер, но ещё меньше - как это ни парадоксально - ему хочется считать, что в смертях виноват не он. Быть марионеткой, подчиняющейся чужой воле? Такое, наверное, ещё хуже, чем не быть вовсе!

И... это неправда.

- Нет никаких сущностей, мистер Грейвз. - Возражать вот так прямо - тяжело, и Криденс не поднимает глаз, чувствует себя почти виноватым за то, что платит сейчас отрицанием за спокойное принятие. - Я не понимал, что делаю, но я делал это сам; и я сам потом забывал, потому что боялся себя. После смерти, - Криденс упорно и не задумываясь продолжает называть случившееся на станции метро смертью, его не смущает то, что он жив, потому что "остался жив" тут не подходит, следует говорить "возродился к жизни", - у меня было время, чтобы вспомнить.
Не только вспомнить - почувствовать; и бессилие, и злобу, и яростный азарт мести, клочки которых собираются вместе со струйками "дыма", возвращая его к бытию. В деталях мозаики, из которых Криденс собран заново, нет ни одного кусочка, который бы не принадлежал ему самому.
Он сглатывает, прикрывает глаза, выдавливает слова из горла.
- Никто не толкал меня под локоть, не нашептывал на ухо, не совращал с пути истинного, - невольно говорит он заученными под рукой матери словами. - Если вы думаете, что "обскур" - это что-то постороннее, что пришло извне и от чего меня можно избавить, - он сглатывает ещё раз; произнести это невыносимо страшно, но необходимо, - то лучше мне уйти сразу.

Отредактировано Credence Barebone (Сб, 24 Мар 2018 12:00:56)

+1

16

Свернутый текст

Сорян, но я не удержался от соблазна немного тебя споить хД

Грейвз молчит. Слушает Криденса, который столь же резко перешел от смеха к возражениям (хотя, кажется, сам напуган этим), как переходит из состояния «дыма» в облик человека. Рука невольно, по давней привычке, тянется к палочке, но Персиваль удерживает себя от этого. Пока ничего непоправимого не произошло, пока это просто разговор, хоть и приобретший неожиданный поворот, но разве, принимая решение забрать Криденса в Бостон, он не предполагал, что всё будет очень непросто? Что ж, в его жизни больше ничего не было просто с того момента, когда он проиграл дуэль с Гриндевальдом.

Он не может сейчас сказать: я понимаю, что ты чувствуешь, Криденс, – банальная фраза, которая обычно заставляет людей немного успокоиться. Но Персиваль не собирается врать. Когда-то он думал, что с ним что-то не так: он тогда лишь два года прослужил в аврорате, но его личный счет арестованных рос из месяца в месяц, и в какой-то момент Персиваль поймал себя на мысли, что откровенно наслаждается этим: поиском, сражениями, допросами… Охотой. Не то, чтобы это напугало его, но заставило задуматься: разве таким он видел себя, учась на аврора? И тогда Персиваль сам себе ответил: «нет».

Это не замедлило сказаться на работе, и всё, возможно, закончилось бы тем, что его бы попросту уволили, если бы не Джим Фонтейн. Фонтейн считался в отделе, да и во всей магической Америке, настоящей легендой. Он потерял руку и ногу во времена Гражданской войны, но поймал десятки тёмных магов, да и среди не-магических сражений успел отличиться. «Не могу оставаться в стороне, когда страну раздирает война», - просто сказал Фонтейн и ушел на фронт. Они как-то случайно встретились в ирландском пабе в Гарлеме, и Фонтейн не отстал от Грейвза, пока не выпытал у него, что происходит. А может, тогда Персиваль был еще слишком плохим окклюментом, и все его мысли были как открытая книга. Как бы там ни было, Персиваль до сих пор помнит тот прокуренный паб, кружку тёмно-коричневого «Гиннеса» в сухой, узловатой руке Фонтейна и его слова: «Сынок, неужели ты думаешь, что можно постоянно иметь дело с тёмной магией и не впустить ее часть в себя?». И вопрос тот не требовал ответа – они просто допили и пиво и разошлись: утром их ждало очередное задание.
Грейвз много раз возвращался домой, выпивал зелье для сна без снов и отключался, не желая помнить всё, что происходило с ним за день. Но разве это может сравниться с тем, что происходило с Криденсом? С Криденсом, у которого не было даже зелий.

На низком столике около кресла появляется два стакана виски – для такого простого заклинания палочка и не нужна, достаточно невербального. В одном стакане янтарного напитка в два раза меньше. Криденсу, конечно, больше бы подошло вино, но в доме Грейвзов его нет, отец всегда говорил: «Ирландцы и вино – как англичане и честь – несовместимы».
- Выпей, - негромко говорит Персиваль и сам тянется за стаканом, делая глоток обжигающего напитка. Становится теплее и легче. Криденс, конечно, волен отказаться, но Персиваль готов проявить настойчивость. Иногда только так и надо.
- Выпей, - повторяет Грейвз. – И никогда не бойся говорить, что думаешь. Возможно, это звучит чуть резче, чем следовало бы; возможно, именно так сказал бы Гриндевальд, от тени которого Персиваль все еще пытается избавиться, но рано или поздно Криденсу придется перестать бояться наказания за каждое слово.
- Я не пытаюсь тебя оправдать. Я не пытаюсь сделать так, чтобы ты забыл все совершенное, хотя и могу, - он ставит стакан обратно на столик и наклоняется ближе к Криденсу. – Только я видел убийц, Криденс, видел монстров: и магов, и не-магов (Бельгия, Ипр: желто-зелёное облако, нависшее над окопами, и зловещая тишина после того, как замолкли все орудия – орудия, из которых некому было больше стрелять). - И ты не похож на них.

Персиваль всего лишь солдат, который, кажется, никогда не вернется с войны, потому что для авроров она и не прекращается; возможно, кто-то другой объяснил бы все Криденсу гораздо лучше и помог бы гораздо больше, только вот Грейвз никогда не смирится с тем, что он так просто отступил от человека, с которым, сам того не зная, оказался связан слишком крепкими нитями.
- Я не хочу избавить тебя от обскура, Криденс, - нужно говорить, потому что иначе в доме повисает просто-таки звенящая и зловещая тишина. – Я хочу, чтобы ты научился нормально жить с этой частью себя. Ты не обязан делать это в одиночку, поэтому я и предложил тебе помощь. Но если ты хочешь уйти, ты же сам знаешь – удержать тебя я не смогу.

Отредактировано Percival Graves (Вс, 25 Мар 2018 16:38:47)

+1

17

Криденс неуверенно протягивает руку к оставшемуся на столике бокалу. Он, конечно, видел такие раньше - Мэри Лу всегда таскала его с собой, когда ходила с проповедями и просьбами по домам важных господ и пыталась убедить тех, что души надо защищать активнее, и, главное - активнее делиться для этого собственным (неправедно нажитым) состоянием. Господа принимали её, управительницу детского приюта, которой можно пожертвовать несколько долларов для бедных сироток, для того, чтобы потом похвастать среди приятелей своей добротой и благочестием, а на самих встречах так же откровенно хвастали богатством и окружавшей их роскошью. Пузатые бокалы с жидкостью темного янтаря были в похвальбах едва ли не обязательным атрибутом - господа лениво покачивали их в пальцах, выслушивая речи Мэри Лу, и медленно и многозначительно отпивали прежде, чем что-нибудь ответить. Криденс в это время обычно стоял, опустив глаза, и предпочитал разглядывать узоры на ковре вместо того, чтобы наблюдать за разыгрываемым спектаклем. Куда больше ему нравились добродушные цветочницы, под конец дня отдававшие уличным оборванцам пару монеток из своего заработка, чтобы те смогли купить себе зачерствевшую за день на прилавке буханку хлеба.

Виски Криденсу не нравится. Он пробует совсем немного, но огненная струйка, скользящая по языку в горло, и оставляющая какое-то горько-дымное послевкусие, заставляет, поморщившись, отставить бокал обратно на стол, отодвинув на всякий случай подальше. Чем эта гадость ему поможет? Вряд ли он почувствует себя лучше, если сожжет ей весь рот - разве что это может считаться уничижением плоти?
Нет, не надо сейчас отвлекаться на глупые вопросы (и тем более не надо рисковать превращением в пьянчужку, не способного ходить по прямой и внятно говорить - таких Криденс тоже видел, и на мгновение его снова разбирает неуместный смех, потому что он представляет себе пьяный "дым", расползающийся во все стороны и летающий зигзагами). Надо сосредоточиться на том, что говорит мистер Грейвз. А ещё лучше - опять потянуться к нему невидимыми и неосязаемыми нитями восприятия, чтобы не только увидеть и услышать, но и почувствовать, что он имеет в виду на самом деле.

Он хочет помочь. Это, пожалуй, единственное, что Криденс может разобрать ясно и чётко. Всё остальное - запутаннее и туманнее, но уверенность хозяина дома в том, что его долг - защищать, сияет среди этого ровным неугасимым пламенем. Как же это отличается от гнетущей злобы, всегда исходившей от его матери! Пожалуй, одного этого различия хватило бы, чтобы Криденс рискнул довериться... и опять, непрошенными, всплывают сравнения с тем, кто носил ту же личину раньше. Что исходило от него? Кажется, такая же спокойная уверенность - но только в самом себе, в правильности его действий и в их необходимости. Тогда Криденс думал, что это хорошо, ведь и его встречи с мистером Грейвзом подпадали под эту индульгенцию. Воистину, всё познается в сравнении.

Но как же сложно, оказывается, принимать решения. После смерти, пока Криденс почти бестелесной тенью скользил по городу, ему не приходилось бояться, да и вообще чувствовать что-то кроме равнодушной безмятежности; ещё утром он думал - насколько вообще можно было думать в том состоянии - что нет ничего страшного в том, чтобы всю оставшуюся ему вечность провести так же. А потом, неожиданно для самого себя вновь обретя человеческое тело, он успел испытать столько эмоций, столько всего передумать и пережить, практически не сходя с места, что должен был бы, наверное, ещё сильнее стремиться к возвращению в предыдущее полусуществование.

И, тем не менее, Криденс всё ещё сохраняет человеческий облик, сидит в удобном мягком кресле, слушает чужие слова, смотрит на произносящие их губы, и думает, что так лучше. Мистер Грейвз хочет ему помочь, и это не пустые обещания, которыми разбрасывались состоятельные любители виски. В ответ надо как-то показать свою признательность, объяснить, что для Криденса даже его спокойный голос уже значит так много! И что он благодарен за оказанное доверие, хотя предательский страх настаивает, что проще было бы, если бы ему прямо сказали, что он должен делать, а не ждали каких-то решений от него самого.

- Спасибо, - он не хочет шептать или бормотать себе под нос; кажется важным показать, что мистер Грейвз не напрасно тратит на него свое время, что имеет дело не с каким-то мямлей, а с человеком, готовым отвечать за свои слова - ведь этого же, наверное, он ожидает, если так настойчиво не ставит рамок и ограничений? - Вы, похоже, верите в меня куда больше, чем я сам. Я не хочу уходить, - "мне некуда уходить", мог бы сказать он, но это правда лишь отчасти. Ему открыт весь мир, и если он позволит себе опять расползтись туманом, потеряв большую часть себя, ему будет уже безразлично, куда унесёт его ветер. - Мне просто страшно, что что-то случится и я не справлюсь с собой, и ваше желание помочь обернется вашей... - он сглатывает, невольно думая о том, что огненному следу в горле предпочел бы стакан воды, - обернется против вас. - Криденс закусывает губу, мгновение колеблясь, и добавляет: - Вы совсем не похожи на того, кто притворялся вами, - это, наверное, надо было сказать раньше, ведь к этому, кажется, вела в итоге любая тропка его мыслей, - если я причиню вам вред, у меня не будет никаких оправданий.

+1

18

Судя по всему, виски парню не очень-то приходится по вкусу, но Грейвз и не рассчитывает споить его – а лишь немного расслабить. Он невольно прячет улыбку – возможно, стоило действительно начать с более легкого напитка, наверняка эта… Мэри Лу не раз твердила что-то вроде: «Пить – значит впасть в безумие».

А минуту спустя Персиваль чувствует едва заметное прикосновение к своему сознанию – это непохоже на Легилименс, который в руках неумелого волшебника бьет по вискам, как будто пульсирующая мигрень; а в руках опытного похож на легкое чувство щекотки, узнав которое, ты мгновенно «закрываешься». Нет, это что-то другое, практически невесомое, точно прикосновение паутинки, и от него не получается отгородиться, оно сильнее – сильнее, чем что-либо, с чем Персивалю приходилось сталкиваться. Он смотрит в темные глаза Криденса, как будто пытаясь прочитать в них ответ. Что ты увидел во мне?

И Криденс отвечает на этот безмолвный вопрос – не прямо, конечно, но он говорит, что не хочет уходить, и Персиваль чувствует – это его первая победа на долгом пути.
- Каждому человеку нужен тот, кто в него верит, - Грейвз делает еще глоток виски, переводя взгляд на фото отца и матери на стене. И это правда. Смог бы он стать тем, кем является, без веры родителей? Без веры того же старика Фонтейна, который отбирал выпускников Ильверморни для аврората и, увидев в деле его, Персиваля, сказал: из этого выйдет толк, если научится работать в команде. Без веры той же Серафины, которая назначила его главой департамента, хотя среди тогдашних претендентов на эту должность были авроры старше и опытнее его?

А после этого Криденс говорит то, отчего Персиваль едва сдерживает торжествующую улыбку, отчего груз, так давящий на него в последнее время, становится легче – гораздо легче. Вы не похожи на того, кто притворялся вами. Тень Гриндевальда отступает – нет, она все еще здесь, за его левым плечом, но уже не так близко. Персиваль реалист – он понимает, что каждый волшебник в МАКУСА, глядя на него, будет вспоминать Гриндевальда. Каждый волшебник будет думать о том, что он подчинялся приказам Гриндевальда, слушал Гриндевальда, доверял Гриндевальду. Вряд ли эта тень когда-нибудь исчезнет навсегда, разве что исчезнет сам Геллерт. И Персиваль готов сделать всё, чтобы однажды так и произошло, а он бы сыграл в этом не последнюю роль.

- Да, я – не он, - коротко и негромко отвечает Грейвз – ему непросто говорить об этом, но он надеется, что Криденс с его силой и так почувствует, что он благодарен за эти слова. – Послушай, знаю, что тебе страшно. Но, во-первых, пока всё хорошо, а представлять грядущие беды, которые могут и не произойти – не лучший выход. А во-вторых, мир – это люди, Криденс. Можно, конечно, навсегда поселиться на каком-нибудь необитаемом острове, забиться в пещеру и так провести всю жизнь, но ты этого не заслуживаешь.
Персиваль встает, делает шаг к Криденсу и, склонившись над ним, кладет руку на плечо. – Мы еще поговорим об этом. А теперь лучше отдохнуть – после аппарации и первого глотка виски может легко закружиться голова. Пойдем, я покажу тебе гостевую спальню.

Он оставляет Криденса в небольшой, но довольно уютной комнате для гостей на втором этаже, а сам поднимается в мансарду, где живут совы родителей – окно тут всегда открыто, так что птицы могут вылетать, когда хочется, чтобы поохотиться. Письмо Серафине выходит сухим и коротким, но излишеств в нем и не требуется. Персиваль просит отпуск на месяц, хотя Пиквери намекала и на три, но такой радости он коллегам не доставит.

Он намеренно поселяет Криденса на втором этаже – его собственная спальня чуть дальше по коридору, но Грейвз постоянно ловит себя на мысли, что прислушивается к тому, что происходит в доме. Он не думает, что парень по какой-то причине изменит свое решение и сбежит, но смутная тревога не дает заснуть.
И тогда Персиваль аппарирует в гостиную, забирает оттуда стакан с виски, предварительно наполнив его до краев, и возвращается на второй этаж, где садится у комнаты Криденса, откинувшись на стену. Он сам не понимает, зачем, ведь точно не услышит, если парень решит обернуться дымом и исчезнуть, но все равно остается тут. Персиваль допивает виски и закрывает глаза.

+1

19

Криденс не очень хорошо представляет себе, как это, верить в то, что всё будет хорошо, или даже считать, что всё хорошо прямо сейчас. Вся его предыдущая жизнь - это постоянное возвыщение духа через смирение плоти, и наблюдение за тем, как может быть ещё хуже в грязных подворотнях, или - уже на широких центральных улицах - как никого не устраивает то, что у них есть и принимается как данность.
Но он слушает мистера Грейвза, его уверенный голос, подкреплённый внутренней уверенностью, и немного завидует ей, потому что знает, хоть и не пытался влезть в его душу, да и не получилось бы, наверное, что на его долю тоже выпало изрядно сомнений и страхов. Вот бы научиться, как он, побеждать в себе голос неверия, или хотя бы приглушать его настолько, чтобы он не мешал двигаться вперёд!

Кажется, мистер Грейвз верит, что когда-нибудь ему это действительно удастся. А пока, раз уж решение принято и идти на попятный нет причин, чужой уверенности должно хватить на двоих.
Криденс незаметно вздыхает, чуть приподнимает плечо под сжавшей его рукой, позволяет себе расслабиться и принять, хотя бы пока не произошло ничего противоречащего, что новое место и новая жизнь будут к нему добрее прежних.

Стоит тискам страха ослабнуть, как приходит осознание того, сколько чудес предстоит увидеть и - от мысли сердце на мгновение замирает в таком незнакомом, остро-сладком предвкушении - может быть, самому стать причиной этих чудес. Весь дом полон магии, это Криденс чувствует даже в полу-слепой, полу-глухой человеческой ипостаси, но куда удивительнее то, что может делать мистер Грейвз; то, что для него настолько естественно, что даже палочка в его пальцах появляется далеко не всегда.
Комната, в которой его размещает хозяин, под его небрежными жестами избавляется от пыли и слегка застоялого воздуха, постель в ней оказывается застелена свежими простынями, а на прикроватном столике появляется графин с водой и стакан. Криденсу не приходилось в своей жизни сталкиваться с настоящим гостеприимством, не подкреплённым демонстративным цитированием библии, но он уверен, что заботливые жесты и вежливые вопросы о том, не требуется ли ему чего-нибудь ещё, идут куда дальше очерченных правилами формальной вежливости границ. В ответ юноша неуверенно улыбается, уверяет, что ему приходилось довольствоваться куда меньшим и он благодарен за участие, и думает, что совершенно не нужно говорить "ты - особенный", если можно вот так, в мелочах, показывать свое расположение.

Во всем доме чувствуется присутствие хозяина, и это тоже действует успокаивающе. Криденс мог бы, если бы захотел, снова облететь все комнаты и, слившись с тенями, следить за тем, чему посвящает свое время мистер Грейвз, когда ему не надо опекать опасного гостя, но вместо этого он вытягивается на прохладных простынях, укрывающих непривычно мягкий матрас, и засыпает, как только его голова касается подушки.

***

Утро наступает... наверное, в середине дня. Может, позже. В комнате нет часов, а в выходящих на восток окнах солнца нет и в помине, так что можно лишь догадываться о том, сколько он проспал. На мгновение Криденса охватывает паника: проспать и не явиться вовремя выполнять распоряжения Мэри Лу чревато наказанием, которое сделает последующие обязанности в десять раз болезненнее... но беспокоиться об этом уже не надо. Мэри Лу мертва, приют, хоть и восстановленный, на самом деле разрушен, а сам он - свободен, по крайней мере от обязанностей, которые не сам наложил на себя.

Криденс всё равно по привычке быстро одевается, энергичными движениями пальцев прогоняя остатки сна из глаз, и высовывается в коридор. Дом он знает на уровне ощущений, и всё-таки не рискует без сопровождения разгуливать по нему сейчас, в человеческой форме, несмотря на данное вчера разрешение. Поэтому, прикрыв глаза и обратившись к чувствам, которых он толком не понимает, Криденс находит среди множества комнат ту, которую занимает мистер Грейвз, и, насколько может, уверенно шагает к ней.

+1

20

Персиваль уходит в свою спальню почти под утро – за окном уже начинает светать, солнце здесь встает, как будто поднимаясь из океана, и в любой другой день он бы, пожалуй, не отказался от того, чтобы сходить на пляж и там встретить рассвет. Он часто так делал, когда был мальчишкой - в это время на берегу уже собирались рыбаки, готовя сети, чтобы выходить на лодках в океан, и их нехитрые, слаженные действия казались Персивалю чем-то практически сродни магии. Но сегодня ему предстоит очередной непростой день, поэтому он, на мгновение засомневавшись, но всё же приоткрывает дверь в комнату Криденса и видит, что тот спокойно спит. И только тогда Грейвз добирается до собственной спальни и заваливается на кровать, даже не удосужившись снять одежду, лишь ослабив галстук.

Его будит стук в дверь, и Персиваль, придя в себя за считанные секунды (привычка из-за работы), тянется за палочкой, чтобы привести в порядок одежду. Хорошо еще, думает Персиваль, что парень не увидел его, сидящим около своей спальни, не то бы точно подумал, что Грейвз слукавил, когда говорил, что для него, Криденса, нет никаких ограничений. Потому что выглядел бы он как конвоир, сторожащий опасного преступника.

Криденс кажется не таким неуверенным и скованным, как вчера – Персиваль кивает ему и невольно щурится: это у него в спальне темные шторы задернуты наглухо, а коридор уже залит ярким солнечным светом. – Извини, кажется, я спал дольше, чем следует (и выпил больше, чем следует). Пойдем завтракать.

Что ж, по крайней мере, парень остался в доме и спал – это уже хорошо: не доверял бы он Грейвзу, глаз бы не сомкнул. Поэтому Персиваль не задает вопрос по поводу того, как прошла ночь, а сосредотачивается на готовке еды. Он не очень-то силен в этом, о чем и сообщает Криденсу, придвигая тому тарелку с омлетом и чашку кофе. Ему самому есть особо не хочется, а вот кофе сейчас придется как нельзя более кстати.
- В Нью-Йорке я обычно предпочитал есть вне дома, потому что с моей работой даже магия не могла помочь продуктам не портиться, - усмехается Грейвз, делая глоток обжигающего напитка.

Нужно обсудить с Криденсом покупку волшебной палочки – Персиваль понимает, что события развиваются слишком быстро и, возможно, нужно дать парню больше времени, чтобы хотя бы привыкнуть к тому, что он – волшебник, и за это его не проклянут, не сожгут на костре и не предадут… как там говорят не-маги – анафеме? Но он не привык медлить – к тому же, у него есть свои резоны по поводу такого решения.

- Послушай, Криденс, - Грейвз отставляет чашку. – Я помню, что ты говорил вчера, по поводу волшебной палочки. Но ты не должен бояться. Видишь ли, колдовать можно и без палочки, ведь магия в тебе самом. Но палочка… она концентрирует энергию, помогает направить ее именно туда, куда нужно. Сфокусировать. Это как в детстве, когда ты ловишь увеличительным стеклом луч солнца и поджигаешь им бумагу. Так что тебе, с твоей силой, уверен, палочка просто необходима.

Он замолкает, давая возможность парню осознать все услышанное и надеясь, что не вываливает на него слишком много всего и сразу (хотя наверняка это так и есть, подсказывает внутренний голос).
- И еще одно. Артур Граймс, продавец волшебных палочек, может задавать кое-какие глупые вопросы. Куда делась твоя прошлая палочка, какая она была и так далее. Предоставь это мне. А тебе ничего делать не надо – палочка сама выбирает волшебника. Просто помни – я рядом, ничего страшного не произойдет. А Граймс, хоть и любит совать нос не в свое дело, целиком и полностью безобиден.

+1

21

Криденс ловит себя на том, что изо всех сил старается не показаться нелепым или глупым. Это странно, ведь ему казалось, что он давно уже перестал об этом беспокоиться.
У него никогда не было иллюзий на тему того, как он выглядит со стороны - нескладный мальчишка в старомодном костюме не по размеру,  безнадежно пытающийся всучить прохожим листовки, до которых тем нет никакого дела. На него смотрели в лучшем случае с жалостью, в худшем - с нескрываемым презрением, считая попрошайкой несмотря на опрятный, хоть и потрёпаный вид; и Криденс давно уже научился пропускать эти взгляды сквозь себя, притворяясь, что он бесплотен, и поэтому колкие насмешки не могут его коснуться.
Неожиданно было вспомнить об этом сейчас, когда "дым" постоянно клубится по контурам тела, готовый сменить человеческую плоть тысячей почти незаметных смертоносных частичек.

И тем не менее, этим утром Криденсу снова, как когда-то в далёком детстве, очень важно не быть смешным - не перед толпой, но в глазах единственного человека, который открыл перед ним двери своего дома и дал ему приют, несмотря на опасность. Поэтому он постоянно одергивает себя, напоминая, что не надо, раскрыв рот, рассматривать резные завитки на гардеробе, касаться темного бархата занавесок, пялиться на портреты в коридоре (которые, кажется, провожают его подозрительными взглядами - почти совсем как прохожие на улицах Нью-Йорка); что фарфоровая чашка, каким бы филигранным узором она ни была разрисована, не стоит восторженного вдоха, а завтраком, почти полностью приготовленным взмахами палочки с минимальным участием простых житейских действий, нельзя давиться в спешке, даже если очень хочется есть, а на вкус он божественен - особенно по сравнению с варевом, которым потчевала всех приёмышей Мэри Лу.
Криденс надеется, что со стороны его поведение кажется вполне достойным и сдержанным, а лицо если и заливается иногда краской, то хотя бы не слишком заметно. Но сдерживаться очень трудно - и дело даже не в том, что происходящее с ним так сильно отличается от привычной, невзрачной прежней жизни. Сам этот дом, сколько бы он ни провел в нём времени, пропуская через себя, продолжает казаться ему воплощением чудесного, ненавязчивого уюта. Здесь хочется быть честным, быть настоящим, не сдерживать эмоции - и утром, отдохнув и, кажется, чуть-чуть сроднившись со стенами и наполнявшей их магией, Криденс чувствует это ещё сильнее, чем вчера.

Разъяснения мистера Грейвза, который с самого начала произвел впечатление человека, не желавшего откладывать любые - даже хлопотные и досадные - дела в долгий ящик, позволяют отвлечься от своей неловкости и сосредоточиться на приземлённых, но оттого не менее важных вопросах. Юноша готов положиться на слово человека, с рождения живущего в магическом мире, раз тот считает, что палочка поможет ему контролировать себя. И он даже готов ради этого рискнуть знакомством с другим магом, и, может быть, даже не одним... но всё-таки совершенно не волноваться о том, как всё это будет происходить, выше его сил. Так что, хоть он и кивает в такт словам мистера Грейвза, но когда тот в своей - становящейся привычной - стремительной манере уже готов подняться из-за стола и перейти к воплощению планов, Криденс останавливает его.

- Подождите, пожалуйста, - просит он, поднимая взгляд от своей чашки, белые стенки которой облеплены чаинками, складывающимися в размытую четырехлучевую звезду. - Расскажите, куда мы идём? Сколько там будет людей? Могут ли они меня узнать? - ему кажется, что вопросы звучат слишком требовательно и слишком жалко одновременно, но они важны, причем не только для него. - Мне нужно... - слегка запинается он, - ...избегать неожиданностей: вчера я обратился "дымом" просто из-за того, что вы перенесли меня сюда без предупреждения. Вдруг сегодня тоже что-нибудь такое странное произойдет и я опять... - он виновато поводит плечами. Не хочется говорить, что вчера атмосфера дома сразу же его успокоила, а на незнакомой улице всё может закончиться куда как печальнее. И Криденс даже не может сказать, что беспокоит его больше - возможность навредить незнакомым людям или опасность поставить под удар мистера Грейвза, взявшего его под свое крыло.
Только договорив, он понимает, что, может быть, мистер Грейвз и сегодня собирался просто перенести его в магазин, побыстрее разобраться с палочкой, и так же вернуться, даже не показав носа на улицу, но сказанного уже не воротишь. Он чувствует, как щеки от смущения снова розовеют, и раздосадованно опускает взгляд.

+1

22

Что ж, по крайней мере, мама, еще с юности Персиваля пытавшаяся вложить в его голову основные представления о гостеприимстве, была бы довольна. Более-менее. Потому что Криденс уплетает обычный омлет с таким аппетитом, как будто Грейвз приготовил фуа-гра или что-то в этом роде. Он так и видит перед собой эту сцену, если бы родители внезапно вернулись из своей поездки: «Мама, отец, это Криденс Бэрбоун. Он лишился дома, поэтому временно поживет у нас. Да, а еще он обскур».

Персивалю хочется улыбнуться, но он сдерживается, чтобы парень, чего доброго, не подумал, что над ним насмехаются – ведь при всем при этом Персиваль не может не замечать, как пресловутый «дым» то и дело появляется вокруг Криденса. И у Грейвза нет ответа на вопрос, сколько это еще продлится прежде, чем Криденс научится полностью доверять не только ему – а прежде всего самому себе.
Криденс будто читает его мысли (к слову, что, если это и вправду так? Надо будет проверить) о том, что все происходит слишком стремительно, но Персиваль рад уже тому, что парень задает волнующие его вопросы, а не слепо и покорно следует за ним. Если бы не «воспитание», полученное в приюте, ничего бы этого не было – горько это сознавать, но чаще всего именно родители, причем неважно – маги или же не-маги – причиняют больше всего вреда тем, кого должны были бы защищать до последнего вздоха.

Вопросы Криденса резонны, вот только далеко не на все из них Грейвз может ответить с уверенностью, которой наверняка ждет от него парень.
- Как захочешь. Мы можем поехать туда на не-маговском транспорте, можем аппарировать, как вчера. Обещаю, что предупрежу заранее, - Персиваль извиняюще улыбается. – И, к сожалению, я не знаю, сколько там будет человек, но вряд ли много, - до нового учебного года в Ильверморни еще несколько месяцев, значит, толп первокурсников с родителями точно не будет, но эти размышления Грейвз решает не озвучивать, чтобы не нагружать Криденса еще большим количеством информации о новой жизни – тем более, что в Ильверморни он уже все равно не попадет. – И нет, они не узнают тебя. Вот меня – да.

Он снова берет чашку с кофе, как будто за ней можно скрыться хоть на миг. Он не лукавит – позорный инцидент с обскуром в МАКУСА постарались замять как можно тщательнее, и, конечно, ни имя Криденса, ни тем более его фото в газеты не попало. А вот поимку самого известного темного мага в мире скрывать и не пытались. Еще бы! За Гриндевальдом охотились лучшие авроры Европы, а задержали его в Соединенных Штатах. Новый свет утер нос Старому – да журналисты взяли Вулворт-билдинг в осаду, и, так как поговорить с задержанным им бы в любом случае не удалось, под их прицел попал Грейвз.
Персиваль сбился бы со счета, если бы решил подсчитать, сколько раз говорил фразу: «Без комментариев». Артур Граймс наверняка не удержится от парочки вопросов – не для того, чтобы продать «эксклюзив» «Массачусетскому Магическому Вестнику» - а лишь из природного любопытства.

- Меня узнают, - повторяет Грейвз. – Но если станут задавать лишние вопросы, я, с твоего позволения, представлю тебя своим двоюродным племянником-сиротой. Откуда-нибудь… например, из Вермонта, чтобы подальше отсюда, - он замолкает, заметив, как Криденс, начавший задавать вопросы довольно уверенно, все же смущается и опускает взгляд.
- Криденс, посмотри на меня, - Персиваль пытается говорить мягко, не в приказном тоне, на который он периодически переходит по привычке. – Странное всегда может произойти, в любой момент, мы не провидцы, чтобы знать будущее. Но, как я уже говорил, это не повод, чтобы навеки стать отшельником. Я знаю, что могу иногда…опережать события, что тебе нужно время, чтобы принять то, что происходит, и прошу за это прощения. Я ведь тоже только… привыкаю к тебе.

+1

23

Мистер Грейвз прав. Конечно, прав. Нельзя настолько бояться, чтобы сидеть и ничего не делать всю оставшуюся жизнь, и не важно даже, чего именно ты боишься, окружающего мира или самого себя. В прошлой жизни, которая временами кажется на самом деле прошлой, а не изменившейся какую-то пару месяцев назад, Криденс тоже предпочел бы не выходить из дому, а отсиживаться целыми днями в своей получердачной комнатушке. Большие толпы людей, снующих по загруженным центральным улицам Нью-Йорка, пугали его своим неотвратимым движением - даже те, кто не обращал на него внимания и не выказывал никаких эмоций, могли, совершенно не смущаясь и не осторожничая, толкнуть его под руку, зацепить за щиколотку носком ботинка или забрызгать грязью из ближайшей лужи. Выходить с листовками на каждодневную повинность было для него ещё одним наказанием, но всё же Криденс шел.
Нет, он шёл, потому что боялся Мэри Лу больше всех остальных, безликих людей. Плохой пример.

Пока он был "дымом", ему совершенно не было страшно. Но он и других эмоций не чувствовал, просто дрейфовал себе среди домов и деревьев, безучастно наблюдая за суетой, которая раньше трепала его, как бурный поток щепку, а теперь была так же неопасна, как легкий весенний ветерок.
Но сейчас он не хочет вновь в эту бесчувственную безопасность. А если честно, он её боится. Опять боится - значит, это тоже не подходит.

Криденс смотрит на мистера Грейвза; тот так уверен в себе, даже когда говорит о собственных сомнениях. Страшно ли ему? Можно "потрогать", узнать... но он же уже пытался, и если мужчину что-то действительно тревожит, он хорошо прячет это от посторонних глаз.
Мистер Грейвз обещает, что никто не узнает его; пожалуй, если унять беспокойство и попытаться думать о том, что есть, вместо того, что может случиться, это кажется очевидным. Кто мог знать, что за смертоносным облаком, разрушившим полгорода, скрывается какой-то трусливый мальчишка, боящийся поднять глаза и норовящий забиться в самый темный угол? Наверное, тем, для кого это не было тайной, стыдно признаваться даже самим себе в том, кому именно они почти проиграли. Так ведь все люди делают - скрывают свои промахи, притворяются, что их не было вообще или что это их давно уже не беспокоит.

А ведь мистеру Грейвзу, внезапно думает юноша, действительно чужое внимание грозит куда больше, чем ему самому. Как странно, что он умудрился почти забыть: его лицо носил другой, тот, чьи действия навредили не только Криденсу. Может быть, кто-то даже пострадал от него куда больше? Криденс хмурится, пытаясь вспомнить.
Знают ли другие, что мистер Грейвз не связан с тем, кто жил его жизнью прошлой зимой? Знают ли они вообще, что он был обманут так же, как и все остальные? Верят ли?

Криденс ёжится, вспоминая ненависть и страх, волнами изливавшиеся на него вместе с острым белым светом волшебных палочек. Страшно представить, что мистер Грейвз постоянно испытывает что-то подобное, просто проходя по улице и натыкаясь на прохожих, принимающих его за врага.
Мистер Грейвз не поддается страху. Его узнают, говорит он, и ведь именно то имеет в виду, что сейчас представилось Криденсу. Но мистер Грейвз всё равно собирается выйти на улицу и встретить любую опасность - и при этом держа ещё одну, может быть, самую серьёзную, за спиной. И извиняется ведь, что торопит его, и просит время, чтобы привыкнуть.

Криденс снова хмурится, но на этот раз решительно. Может быть, он раньше делал всё из страха, но теперь у него новая жизнь, и в ней он поменяет всё, что раньше ему не нравилось, но казалось неизбежным. Вместо того, чтобы бояться, он будет...
Как же странно пытаться подобрать что-то хорошее вместо плохого, окружавшего его в прошлой жизни. Юноша вновь думает о легких взмахах палочки, подчиняясь которым расправляется постель, наливается в чашки чай, задергиваются шторы. Волшебство - им теперь можно восхищаться, его можно предвкушать, но чтобы иметь на это право, надо найти в себе смелость шагнуть за порог. Тем более, что шагаешь не один.

- Вы правы, - Криденс кивает и собеседнику, и собственным рассуждениям, - не стоит ожидать только плохого - я только сам себе хуже сделаю. Я готов. - И, неожиданно для самого себя просит: - А можно, если мы, конечно, не спешим никуда, прогуляться пешком? Хотя бы часть пути? Я нигде не был, кроме Нью-Йорка. Я даже не запомнил, где мы сейчас, а вы ведь говорили, - смущенно добавляет он, и сопровождает неозвученное извинение робкой улыбкой - он почти уверен, что признание невнимательности не вызовет у мистера Грейвза гнева.
Раньше Криденс боялся улиц, но сейчас он думает, что был просто слишком одинок, чтобы испытывать что-то кроме страха. Магия кажется ему чем-то слишком огромным; начинать предвкушение можно и с меньшего, хотя бы с небольшой прогулки по незнакомому городу, на которой никто не посмеет толкнуть его или косо посмотреть.

Отредактировано Credence Barebone (Вт, 3 Апр 2018 14:56:04)

+1

24

А ведь он и правда привыкает к Криденсу, с удивлением для самого себя отмечает Грейвз. К его, порой робкому, любопытству; восхищенному взгляду, когда Персиваль делает такие обыденные вещи вроде «Акцио»; улыбке, которая все же появляется на его лице – и, Мерлин, как оно тогда преображается; даже, пожалуй, к той размытой дымке, которая периодически дает о себе знать, напоминает о том, кто перед ним, Персивалем.
Теперь он не сомневается в том, что принял правильное решение, забрав парня сюда. В Нью-Йорке все слишком… Слишком много людей, слишком много опасностей, слишком много авроров…
Слишком близко к Гриндевальду.

Смешно сказать, Грейвз даже благодарен Геллерту – за то, что тот, в редкие моменты, когда Персиваль был нужен ему в ясном сознании, лишь рассказывал о поиске обскура, но никогда не показывал. А мог бы – и тогда Персивалю не удалось бы сейчас так прямо смотреть на Криденса: парень-то уже, кажется, привык к тому, что перед ним другой человек, но Грейвз – все еще нет.
Персиваль знает, что на это сказали бы его родители, он знает, что на это сказал бы Джим Фонтейн – аврор, которым он больше всего восхищался. «Не страшно один раз проиграть магу сильнее тебя. Страшно проигрывать ему всю оставшуюся жизнь».

А еще он знает – это только лишь начало борьбы, его собственной. Что ему предстоит выдержать сотни подозрительных взглядов, шепотков за спиной и вопросов в лицо. Хорошо хоть, с мрачным удовлетворением думает Грейвз, что у него нет друзей, не то бы он запросто потерял и их. Странно, но он не чувствует никакой досады из-за этого, никакой пустоты, которую нужно заполнить.
Просто потому, что рядом сидит человек, за которого он теперь в ответе.

Вот уж кому приходится не легче, так что давно пора оставить жалость к самому себе в прошлом, а желание собственноручно убить Гриндевальда на время запереть в тёмный чулан. Но только на время.
У самого Персиваля, да и практически у всех волшебников с момента первого проявления магических способностей были схожие пути: покупка палочки – Ильверморни – учеба. Длительная учеба, и не только – потому что были в школе и поцелуи украдкой в темных классах, и розыгрыши, которые вспоминали неделями; и приятели – те самые, дружба с которыми в юности кажется нерушимой. Это не ускоренный магический курс, что предстоит пройти парню – парню, из которого физически выбивали любую мысль о волшебстве как о чем-то, мОгущем служить добру. 
Он не говорит всего этого Криденсу, потому что это очень сложно объяснить. Но кое-что он сказать может.

- Ты, может, и сам этого еще не понимаешь, но ты очень смелый, Криденс, - Персиваль ободряюще улыбается в ответ. – Прогулка так прогулка. Идем, я покажу тебе Бостон.
На улице и правда хорошо – сияет солнце, а ветер, слегка соленый, напоминает о близости океана. Впрочем, его тут видно почти отовсюду – Бостон не ощетинивается небоскребами как Нью-Йорк.
- Нью-Йорк по-своему прекрасен, и он стал мне вторым домом, - пока они не пришли к пабу, через заднюю дверь которого и можно попасть на узкую торговую улочку для магов, лучше бы действительно отвлечь парня от того, что ему предстоит. – Но Бостон.., - Персиваль пожимает плечами. – Тут меньше суеты. И невероятно красиво.

Родители не раз утверждали, что Бостон гораздо больше похож на старинные европейские города, чем любое другое место в Америке. «Единственное, в чем нужно отдать должное англичанам – они смогли создать эту красоту», - говорил отец, и это в его устах была наивысшая похвала британцам.
Персиваль останавливает Криденса, когда они доходят до Кембриджского моста, под которым стремительно несет воды река.
- Смотри, - показывает он на две башенки, венчающие мост. – Бостонцы называют их «солонка» и «перечница» из-за формы. Когда мне было шесть, я заявил родителям, что как только получу волшебную палочку, превращу башни в настоящие солонку и перечницу. К счастью, - Персиваль усмехается, - несовершеннолетним запрещено применять волшебство за пределами школы. Мост было бы жалко, боюсь даже представить, что бы у меня вышло.

+1

25

Криденс тщетно пытается вспомнить, когда последний раз просто гулял, а не отрабатывал повинность. Были ли вообще в его жизни просто прогулки? Был ли тот счастливый период, когда он, вон как тот кучерявый белобрысый мальчик, шел по улице, держась за руку матери, и вертел головой по сторонам, находя что-то новое-неожиданное-интересное в любой мелочи, будь то резкий звук клаксона или прошуршавший по тротуару фантик.
Грустно признавать, но, наверное, нет. Мэри Лу была не из тех, кто поощряет праздное глазение; по её представлениям, в жизни праведника нет места развлечениям, всё, что он делает, должно служить высшей цели, а если дела сопровождаются страданиями - то лучше вдвойне.

Эти мысли отравляют робкое удовольствие от прогулки по широким солнечным улицам Бостона, и Криденс хочет прогнать их, но это не так-то легко. В Нью-Йорке, где он прожил всю жизнь, он не видел красоты - это умение вытравили из него до того, как он смог по-настоящему им овладеть - а подворотни научили его, что уродство бросается в глаза куда чаще. Поэтому родной город представляется в его воображении чередой угрюмых высотных фасадов, за которыми скрывается столько же грязи, сколько в проулках между небоскрёбами. Сама атмосфера там давила на плечи, заставляя горбиться и втягивать шею... а может, это просто сам Криденс был настолько погружен в своё страдание, что оно окрашивало в унылые, грязные тона всё, на что падал его взгляд.

Ведь сейчас он идет по улице, которая не так уж радикально отличается от знакомых с детства, пусть дома на ней и пониже, а проезжая часть - даже чуть шире. (Когда он замечает это и робко уточняет, ему с улыбкой объясняют, что Нью-Йорк, зажатый между проливов, не может позволить себе того же, что вольно раскинувшийся Бостон; и в глазах, и в тоне объясняющего ясно слышится та же любовь к родному городу, в которой он и на словах только что без стеснения признавался). Но вот эти почти знакомые улицы совсем не кажутся мрачными и унылыми, а лица прохожих видятся улыбчивыми и такими же солнечными, как этот погожий денёк. Немного любопытно, думал бы он то же самое, если бы шёл дождь? Зависит ли удовольствие от города, или всё же в большей степени от того, кто с довольным и почти хозяйским видом шагает рядом?
В голове Криденса всё ещё раздается эхо тех слов, что мистер Грейвз сказал ему перед выходом из дома. Он - смелый? Поверить в это невозможно, но всё равно в груди разливается незнакомое, приятное тепло при мысли о том, что мистер Грейвз не считает его совсем безнадёжным.

Мост, к которому привёл его мистер Грейвз, подходит городу как нельзя лучше - такой же приземистый и в то же время основательный, будто излучающий сдержанное дружелюбие. А башенки действительно напоминают солонку и перечницу; Криденс, не сдержавшись, хихикает, представляя себе мальчика, обещающего - или угрожающего - обратить шуточные названия реальностью. Хорошо, что мистер Грейвз рассказывает это с такой очевидной легкостью; ведь, если вдуматься, тот маленький мальчик мог бы нанести городу ущерб, сравнимый с тем, что оставил за собой "дым". Криденс не знает, успокаивает ли его эта мысль, или пугает больше: выходит, любой волшебник представляет значительную угрозу, а сам Криденс не настолько уж уникален в этом плане. Хорошо? Или должно быть страшно, что предостережения Мэри Лу стали ещё на чуточку более правдивыми?

Криденс встрягивает головой, отгоняя тревожные мысли. Он ведь обещал себе не оглядываться по сторонам, не ждать подвоха за каждым углом.
- А вы смогли бы? - с любопытством, которое до конца не погасить никаким опасениям, спрашивает Криденс. - Смогли бы превратить такую большую башню во что-то другое? - в то, что превращение мелочей - дело для волшебника обыденное, он уже успел убедиться собственными глазами и молчаливо позавидовать: юноша многое бы отдал в свое время за умение превращать склизкое варево, которое Мэри Лу называла кашей, во что-то съедобное, или башмаки на тонкой отрывающейся подошве в пару новых сапог.

До входа на мост они не дошли совсем чуть-чуть, и Криденс не уверен, хочет ли, чтобы маршрут вёл их на другой берег реки. Бегущая вода всегда вызывала в нём смутную тревогу, но весёлые блики солнца на сине-стальных волнах и милые невысокие домики на той стороне притягивают взгляд; кажется, можно простоять так целую вечность, опираясь руками на кованую решетку ограды и вглядываясь вдаль.
- Здесь действительно очень красиво, - пусть и запоздало, но соглашается он.

Отредактировано Credence Barebone (Пн, 9 Апр 2018 23:15:59)

+1

26

Свернутый текст

Я вообще помню про сухой закон, но будем считать, что не в НЙ он не так строг)

Странно, но тут, дома, ему даже практически удается не думать о работе, оставленной в Нью-Йорке, хотя порой Грейвз все же задается вопросом – кем заменит его Серафина на время отсутствия? Первым заместителем Барнсом? По уставу положено именно так, но, к счастью, Пиквери вольна сделать свой выбор. Персиваль предпочел бы Дево, второго помощника, а не Барнса. Последний трудолюбив и исполнителен, но он хорош для ежедневной рутинной работы, а Персиваль не верит, что за месяц отдел магического правопорядка столкнется только с рутинной работой. Дево же – прирожденный «полевой» аврор, он способен идти по следу, как самая породистая ищейка. Грейвз был таким же в двадцать пять, возможно, чуть более хладнокровным, но это еще придет и к Чарльзу Дево. Как бы там ни было, утром его сова уже должна была добраться до Нью-Йорка, а значит, к ночи можно будет ждать ответ от Серафины. Случись что-то срочное или непоправимое, она прислала бы патронуса.

Грейвз отвлекается от своих мыслей, когда замечает, что Криденс не очень-то торопится переходить мост.
- Все в порядке? – интересуется Персиваль. Не думает же парень, что он – демон, который не в силах перейти проточную воду? Нет, мысли о Нью-Йорке всерьез нужно на время отбросить, ведь сейчас тут, в Бостоне, никак не предугадаешь, что случится в следующий момент. Хорошо, что Криденс подхватил тему о его заявлении родителям, хорошо, что ему любопытно, на что способны волшебники, ведь вскоре ему самому предстоит почувствовать это.
- Сейчас – мог бы, - Грейвз все же идет вперед, в надежде, что Криденс, чего бы он ни боялся, последует за ним – вряд ли перспектива остаться тут в одиночестве сейчас его обрадует больше. Он лишь старается держаться ближе – не столь близко, чтобы нарушить личное пространство, но так, чтобы Криденс этим своим необъяснимым умением ощущать других, чувствовал себя в безопасности. – Но знаешь, как это бывает – возможности и желания не всегда совпадают.

От этого берега до паба «Безумный Мерфи» рукой подать, и теперь Персиваль собран и сосредоточен, словно это – рабочая операция. Не из рядовых, но таких у авроров практически не бывает. Как бы там ни было, он сказал, что верит в Криденса, и он действительно в него верит – иначе не забрал бы из Нью-Йорка, рискуя карьерой, а то и свободой. Теперь он в ответе за него, и он не допустит непоправимого.
В пабе, несмотря на солнечный день, полумрак – жалюзи на окнах опущены. Посетителей всего двое, и, кажется, это не-маги – влюбленная парочка, больше занятая собой, чем происходящим вокруг. Что ж, пока им везет – Персивалю безразлично количество людей в пабе, но для Криденса так, вероятно, лучше. Хотя они еще даже не на Видоу-стрит, где и расположены все волшебные магазины.

Мерфи, рыжеволосый верзила лет сорока пяти, последний отпрыск семьи, которая владеет пабом на протяжении десятков лет, деловито протирает бокалы и кружки. В последний раз Персиваль был тут года два назад, когда приезжал на годовщину свадьбы родителей, и, кажется, тряпка, которую держал Мерфи, была та же. К счастью, они здесь не для того, чтобы пить пиво.
- Пинту Пакваджи тёмного, - ну вот, а теперь остается лишь дождаться громкого фырканья Мерфи. Персиваль едва заметно кивает Криденсу: все в порядке.
- Отродясь такого пива не держали, - громко замечает Мерфи, не отрывая глаз от очередного стакана, а затем понижает голос. – Но можете проверить сами, мистер Грейвз.

Вообще вся эта церемония – для тех волшебников, кто в Бостоне впервые, или для тех, кого Мерфи не знает в лицо. Остальные же смело идут мимо стойки, а затем мимо уборных и дальше – к задней двери, за которой – выход на Видоу-стрит. Но если Криденсу нужно привыкать к миру магов (а ему нужно), все должно происходить именно так.
А вот теперь – к задней двери. Не-маги, конечно, могут податься сюда из любопытства или чтобы выкурить сигару на свежем воздухе, но замок можно открыть только «Алохоморой».

Персиваль останавливается у двери и поворачивается к Криденсу, невольно замечая, что, когда тот не пытается вжать голову в плечи, будто в страхе от неотвратимого удара, ростом он едва ли не выше самого Грейвза.
- Ты все помнишь? – Персиваль надеется, что его голос не звучит так, как у какого-то строгого экзаменатора. – Ты – мой двоюродный племянник из Орегона, приехал погостить и случайно сломал волшебную палочку. И главное – если тебе станет страшно, неуютно и так далее – дай мне знать, и мы сразу уйдем оттуда. Хорошо?

+1

27

- Хорошо. Спасибо.
Криденс несмело улыбается, так и не подняв взгляда на мистера Грейвза. Ему стыдно признаться, что он уже сто раз успел забыть всё, о чем тот ему только что напомнил - да и как тут вспомнить, когда каждый миг происходит что-то новое, и новые мысли бессовестно и безвозвратно вытесняют старые?
Вот и последние несколько минут, пока мистер Грейвз говорил с барменом (в настоящем пабе! первом, который Криденс посетил за свою жизнь - ведь это же, по мнению Мэри Лу, притоны греха и рассадники скверны, в которых алкоголь заливает грешникам последние проблески благочестия!), Криденс пытался осознать, что вот сейчас он по-настоящему увидит мир магии.

Поддельный мистер Грейвз много говорил о том, какое важное место в этом мире будет отведено ему, если он поможет найти дитя - самого себя, как оказалось, и в это тоже Криденс до сих пор до конца не поверил - но совершенно ничего не рассказывал о том, какие вообще в магическом мире бывают места. Как он устроен? Каковы населяющие его люди? Чем они занимаются, как живут? Почему-то Криденсу кажется, что совершенно неправильно и как-то невежливо считать мистера Грейвза обычным магом и строить предположения, глядя на него. Да, юноша уже целую ночь провел в волшебном доме, наблюдал за тем, как взмахи палочки творят маленькие бытовые чудеса, и всё равно - это казалось слишком невероятным и каким-то слишком домашним одновременно. Магический мир ведь весь не может быть таким?

Открывать дверь страшно. Даже несмотря на то, что дверь на самом деле открывает не он. Хочется ухватиться за рукав дорогого пальто, спрятаться за плечо, попросить вернуться, пока ещё не поздно. Вдруг те, кто ждут за дверью, станут смотреть так же презрительно-равнодушно? Вдруг места в этом мире всё-таки нет?..

Криденс делает глубокий вдох и, как может, решительно шагает в открывшийся проем вслед за мистером Грейвзом. Тот обещал - и стоит лишь протянуть к нему невидимые щупальца чувств, подтверждение приходит всё с той же уверенной четкостью, что и раньше - что в его доме и в его жизни место Криденсу всегда найдется, а что об этом будут думать другие - не его забота.
Странно. Криденс, конечно, не знает, как обычно устроены пабы, но спроси его, куда они направились, обогнув стойку бара и нырнув в подсобные помещения, он предположил бы, что дорога между пыльных ящиков и полок с посудой ведет на задний двор. Но за дверью обнаруживается лестница, круто ведущая вниз, и каменные стены, освещенные странно ровным светом ламп. Подвал? Тайный ход? О таких Криденс когда-то в детстве читал, когда смог тайком от Мэри Лу пронести в свою комнатушку книгу, полную рыцарей, принцесс и драконов (той книге недолго довелось радовать своего маленького хозяина, и закончила она растопкой в камине, но волшебные сказки зарубцевались на его памяти так же, как следы ремня на коже).

Криденс теряет счет времени; может быть, они спускаются пару минут, а может - пару часов. Он чувствует, как коридор поворачивает, и с легкой дрожью понимает, что они, похоже, находятся прямо под рекой, и...
Новая дверь открывается на улицу - почти такую, как и недавно покинутые улицы Бостона, мощеную булыжником, с привеливо покачивающимися вывесками лавок и чинно прогуливающимися вдоль витрин людьми, а над головами их - такое же голубое с легкими облачками небо. Юноша замирает, не в силах ступить и шагу дальше. Они ещё под землёй? Или где? Как?
- Мистер Грейвз? - едва справляясь с голосом, зовет он.
Мимо проносится ватага мальчишек, с радостным смехом преследующих крылатый мячик; в соседней витрине стоит гигантский котел, в котором сам собой медленно размешивает варево такой же гигантский черпак; вторая справа вывеска то и дело меняет форму, превращаясь из кошки в сову, потом в змею, потом в черепаху. Криденс хочет отступить назад, в спасительную полутьму коридора, но дверь у него за спиной закрыта, и на ней нет ни следа ручки или замочной скважины.

+

Я немного нафантазировал с магической улицей, исходя в первую очередь из того, что по традиции считается, что бегущая вода разрушает любую магию, поэтому река является естественной защитой от враждебного колдовства. Так что маги, обустраивавшие в свое время Бостон, расположили центр своей магической жизни под рекой, таким образом ограничив себя от атак извне - пробраться туда можно только через специальные входы, ну а магия, творящаяся на самой улице, никак не страдает от воды, потому что отделена от нее прослойкой земли. Сорри, если вышло стрёмно)

+1

28

Может быть, и стоило рассказать парню о том, что ждет его за дверью, вот только Грейвз не представляет, как это можно было сделать, потому что ни один рассказ не передаст ощущения творящегося вокруг волшебства. Ему было проще – как и тысячам других детей, родившихся в волшебных семьях. С детства им читали одинаковые сказки, с детства рассказывали про Ильверморни, показывая фотографии, сделанные там; с детства родители брали их, когда отправлялись за покупками – на такие вот, скрытые от глаз не-магов, улицы, как Видоу-стрит. Как подготовишь к этому Криденса, который не видел за свои…сколько, к слову лет? – ничего, кроме грязных улиц Нью-Йорка с вечно спешащими людьми, и мрачного приюта безумной фанатички?

Но и дать Криденсу много времени, чтобы привыкнуть ко всему постепенно, Персиваль не может. Прежде всего потому, что у них нет этого времени – рано или поздно ему придется вернуться в МАКУСА, а до этого времени Криденс должен хоть немного освоиться в новом для себя мире. Как бы там ни было, это мир, которому он принадлежит по праву рождения. Это должно пересилить его страх – по крайней мере, Грейвз на это очень надеется. В противном случае…
Перед глазами невольно встают отчеты Тины Голдштейн и других авроров – отчеты с фотографиями. Силы обскура с лихвой хватит, чтобы уничтожить целый район трехмиллионного Нью-Йорка, что уж тут говорить о небольшой улочке…под рекой. Сейчас они не просто ступают по тонкому льду, они балансируют над пропастью, и Персиваль в должной мере осознает риск, которому подвергает прежде всего не себя, а волшебников вокруг. К счастью, риск давно стал неотъемлемой частью его будней.

- Все в порядке, Криденс, - Персиваль поворачивается к парню – что ж, по крайней мере сейчас вокруг нет ничего, что могло бы напугать. Не считая того факта, что над ними толща земли и воды. – Мы под землей, но с магией это безопасно. Помнишь, что я говорил? Ты смелый, - из отчётов Грейвз хорошо помнит не только разрушенные дома на Манхэттене. Он помнит и рассказ Тины о том, что творилось в приюте Вторых Салемцев. Если Криденс никогда и слова одобрения не слышал, то единственный вариант, который видит Персиваль, чтобы парень не закрылся в себе и, конечно, не обернулся бы смертоносным «дымом» - быть рядом и попытаться вселить в него уверенность. Веру в то, что не все вокруг стремятся навредить, обидеть или унизить. Что не везде – опасность, от которой нужно либо прятаться, либо атаковать. Что вокруг – его мир. Персиваль взял бы Криденса за руку, чтобы вот так и привести к магазину волшебных палочек, если бы это не смотрелось слишком странно.

Когда над дверью звякает колокольчик, и они заходят в прохладное помещение, заполненное высокими, до потолка, шкафами, Грейвз едва заметно вздыхает с облегчением – кроме них, покупателей тут нет. Вот только самое сложное – впереди.
- Какая встреча, мистер Грейвз! – Артур Граймс, пожилой худощавый маг с ярко-зелеными глазами, поблескивающими за очками, не по возрасту легко спрыгивает со стремянки и торопится к столу, за которым принимает покупателей. Долгие годы Грейвз был для него «Персивалем», а «мистером Грейвзом» - его отец, но с вступлением на должность главного аврора МАКУСА все изменилось. – Мне так жаль, что все это произошло. Ужасная у вас работа, что и говорить, - ну вот, наконец, и сочувствующее выражение лица нацепил, но взгляд-то все равно выдает любопытство.
- Кому-то же все равно надо делать эту работу, - дежурная фраза для таких случаев, и этот ненужный разговор нужно сворачивать – не за этим он здесь. Персиваль отступает на шаг, открывая взору продавца Криденса. – Но довольно о моей работе. Мы спешим, а моему племяннику нужна новая волшебная палочка, старая случайно сломалась.
- Бывает, - Граймс прищуривается и сдвигает очки на нос, рассматривая Криденса поверх стекол. – Небось, играли в квиддич, юноша, забыли вытащить ее из мантии, а тут нежданно-негаданно прилетел бладжер?
- Что-то вроде того, - Персиваль отвечает за Криденса и приобнимает того, похлопывая по плечу. Со стороны – вполне невинный, даже снисходительный жест, но Грейвз надеется, что Криденс почувствует себя защищенным, особенно после того, как на него водопадом обрушился поток совершенно непонятных слов.

- Не буду спрашивать, из чего была сделана ваша старая палочка, - к счастью, Граймс все же принимается за дело и, немного подумав, вытаскивает с разных полок три коробки. – Часто бывает так, что после потери или поломки прошлой волшебнику подходит совершенно иная палочка. Знаете, - Граймс возвращается к столу и кладет на него все три коробки в ряд, сняв с них крышки, - считается, что потеря или поломка тоже не происходит просто так. Это своеобразный знак для волшебника, что у него начинается какой-то новый этап в жизни. Что ж, юноша, можете пробовать.
- Просто бери их по очереди, - пока Артур разглагольствует о сломанных палочках, Персиваль склоняется к Криденсу и говорит тихим шепотом. – Говорить ничего не надо, ты сам все почувствуешь. Я рядом.

+1

29

Вокруг слишком много всего. Если бы можно было подождать хоть немного, прийти в себя, а лучше - спрятаться где-нибудь, забиться в щель и притвориться, что не видел ничего такого, за что по рукам и спине уже отхлестали бы ремнём, и отправили замаливать грехи в приютскую часовню!
Криденс пытается взять себя в руки - он ведь обещал, и мистер Грейвз на него рассчитывает. Его слова, его присутствие - они действительно успокаивают, а Криденс изо всех сил пытается сдержать рвущееся наружу темное марево, настолько погружаясь в себя, что это оказывается даже лучше в чём-то, чем настоящая тёмная щель для пряток.
Когда паника отступает - почти так же внезапно, как и началась - он понимает сразу три вещи: справиться с собой можно, пусть следы страха и остаются липким потом на спине и дрожью в руках; его борьбы, кажется, никто не заметил, даже мистер Грейвз, стоящий совсем рядом; вокруг него, на самом-то деле, нет ничего настолько страшного, чтобы вести себя, как пугливый дурак. Как странно - то ли заверения мистера Грейвза помогли, то ли место его действительно в этом странном мире, но подняв глаза и оглянувшись, Криденс видит, что никто на самом деле не обращает на него слишком уж пристального внимания - да мало ли зачем люди отходят в сторону с оживленной улицы и переговариваются между собой полушёпотом - а ему, в свою очередь, ничто не мешает разглядывать окружающее, и вместо того, чтобы бояться, любопытствовать тем, что видит.

Мистер Грейвз торопится. Кажется, он говорил, что хоть Криденса и не узнают прохожие, терять слишком много времени им нельзя. Криденс не против: хоть ростки интереса и начинают проклёвываться в душе, всё же больше ему хочется вновь оказаться в тихой, спокойной комнатке, отведённой ему в доме мистера Грейвза, или в его солнечной кухне, за чашкой чая обсуждая волшебство и то, что ему предстоит узнать, прежде чем сталь полноправным членом магического мира. Сейчас они приобретут палочку, а когда-нибудь потом, когда она станет для него чем-то своим, а не только воспоминанием о боли и жалящем свете, они вернутся сюда, чтобы уже без страха разглядеть все маленькие и большие чудеса, представленные на спрятанной под речными водами улице.

Продавец палочек кажется Криденсу неприятным: слишком дружелюбным - наигранно дружелюбным, а под этой напускной добротой ему чувствуется злое любопытство, готовое использовать всё, что он сможет ненароком узнать. Мистер Граймс говорит и говорит, и слышно, как он хочет, чтобы его версию опровергли, рассказали своё объяснение по собственной воле; он хочет знать, что за переломный момент наступил в жизни стоящего перед ним молодого человека, можно ли придержать это знание и в какой-то момент использовать для воздействия на его "дядю".
Криденс передергивает плечами, и хорошо, что мистер Грейвз по-отечески его приобнимает - в других обстоятельствах это послужило бы источником смущения, но сейчас позволяет отстраниться от навязчивого интереса, едва прикрытого вежливостью, и укрыться уже ставшей знакомой уверенностью своего спутника.

Что такое квиддич, откуда берутся бладжеры, и как они вместе могут послужить причиной поломки палочки, юношу беспокоит куда меньше того, что сейчас ему придется взять какую-то из деревяшек в руки. Кажется, все давно зарубцевавшиеся шрамы на ладонях одновременно вспыхивают огнём, стоит лишь протянуть руку к прилавку.
Что именно должно произойти, когда волшебник поднимает палочку, Криденс - снова - не знает. Но почему-то он совершенно уверен, что дым, тонкой струйкой просачивающийся из её кончика - это совсем не та реакция, которую ожидают что хозяин лавки, что мистер Грейвз.

Криденс невольно съеживается под всё ещё сжимающей его плечо рукой, разрываясь между желанием спросить, что ему теперь делать, и желанием спрятаться от осознания того, что опять что-то испортил, не приложив к этому никаких сознательных усилий.

+1

30

Вот в этот момент Персиваль слышит треск льда, по которому идет – и практически чувствует холодное дыхание тёмных смертоносных вод – тёмных, как дым, в который оборачивается Криденс. Смертоносных, как обскур.

Он понимает, что мог совершить фатальную ошибку, приведя парня сюда, но только сейчас, когда магия палочки, очевидно, отчаянно сопротивляется (или, напротив, это обскур сопротивляется ей), риск, которому он подверг окружающих, себя и самого Криденса, предстает перед ним во всей своей ужасающей наглядности и близости.

Грейвз видел только снимки разрушений из отчетов: улицы, которые будто вскрыли гигантским скальпелем; взлетающая в воздух брусчатка; а за ней – и автомобили; искаженные страхом лица не-магов, хотя и бывалые волшебники такого отродясь, наверное, не видели. Если Криденсу не удастся сдержаться, в этом виноват будет отнюдь не парень – а он, аврор Персиваль Грейвз, на совести которого будут жизни всех погибших тут волшебников, плюс две разрушенные судьбы – его самого и Криденса.

Он даже представляет лицо Серафины – не гневное, нет – разочарованное. Печальное и уставшее. «Ты же представляешь, как это было безответственно и самонадеянно, особенно после… Гриндевальда, Персиваль?». О, она наверняка улучит способ остаться с ним наедине перед судом, чтобы поговорить не как с подчиненным, а как с другом, который совершил фатальную ошибку.

Вот только он не мог иначе – так бы Персиваль и сказал Пиквери. Доложи он о Криденсе – и парня бы уничтожили, понимая, какую он представляет опасность. Отпусти он Криденса – и тот обречен был бы до смерти скрываться, безуспешно пытаясь сдержать свою темную половину, до конца так и не понимая, что с ним происходит, и кто он – потерянный между мирами не-магов и волшебников. И однажды он бы не сдержался – разве тогда обошлось бы без жертв? А в этом случае, по крайней мере, он, Персиваль, есть рядом. Так ведь он и сказал Криденсу: я рядом.

Грейвз замечает невольно округлившиеся от удивления глаза Артура Граймса – такого, видно, на его памяти еще не было – и, ни минуты не раздумывая, невербально накладывает на того «Конфундус», а сам быстро забирает из рук Криденса палочку. По виду это точно изделие Йонкера, как и у самого Грейвза – что ж, теперь ясно, что волос вампуса в качестве сердцевины парню точно не подходит. Если ему вообще что-то подойдет, но об этом Грейвз старается не думать. В конце концов, ничего не мешает ему, пока не стало слишком поздно, наложить на Граймса заклинание еще раз, а самому аппарировать с Криденсом домой. Это, определенно, немного успокаивает, и Персиваль осматривает оставшиеся две палочки, сразу отметая третью – это тоже изделие Йонкера. А вот вторая – наверняка Бове. Если правдивы слухи о том, что такие палочки тянутся к темной магии – хотя обскура и нельзя в полной мере назвать темной магией – возможно, подобный вариант сработает.
- Попробуй вот эту, - Персиваль протягивает Криденсу среднюю палочку, становясь между ним и Граймсом, чтобы тот не заметил, если и эта… задымится.

+1


Вы здесь » crossfeeling » FAHRENHEIT 451 » Ты - пепел, я - пепел