LOKI LAUFEYSON: - Что. Ты. Творишь. Что делаешь, женщина? Сумасшедшая, стой! Остановись, я сказал! Нет, ни шагу дальше. Не смей приближаться. Стой, где стоишь, оставь ступеньки в покое! - с каждым шагом Сигюн к трону, Локи все больше вжимался в него спиной, неосознанно выпрямляясь и каменея. Глаза всеотца распахнулись шире, пока он молча наблюдал за действиями этой коварной девчонки. Почему коварной? Локи никак не мог объяснить это даже себе. Казалось бы, сама магия - а уж он-то чувствует чужую силу и может определить настроение, если то не пытаются скрыть, - сама аура колдуньи говорила, что все - чистейшая правда. Вот только пытаться обмануть бога обмана? Нет, получится. У Романофф той же вышло как-то. Проблема в другом: кому, как не ему, понимать разницу между одной правдой и другой правдой? Например, вы говорите, что любите сыр. Это правда? С общей точки зрения - да. Но как тогда назвать эту общую правду по отношению к той правде, что сыр вы любите весь, кроме того, что с плесенью? Или вы вообще фанат видов с дырками, а все остальное вызывает максимум - равнодушие? Тогда получается, что вы солгали или все-таки нет? Как это определить и где здесь правда, а где - полуправда? Всегда нужны уточнения. И вот сейчас его мучило это отсутствие уточнений. Или собственная паранойя: осталось определиться, что же конкретно.
ANAKIN SKYWALKER & PADME AMIDALA
Так должно быть. Сенатор Амидала мертва уже больше полувека, и ее муж выл от боли, не обращая внимания на торжествующее презрение своего Императора и его же злые молнии. Гибель лорда Вейдера, с другой стороны, вся галактика праздновала аккурат тридцать лет как. И каждый год граждане Новой Республики отмечают эту знаменательную дату, падение Империи Шива Папатина. Только один болван решил поиграть с неподвластными ему материями. И Сила ответила. Энакин Скайуокер, лорд Вейдер, сходит с ума от несоответствия души и тела. И пытается понять, а зачем что-то делать? И ищет, ищет, ищет. Пока нашел только очередные приключения и понимающий взгляд старого друга. От которого тоже хочется иногда спрятаться. Но остается только натягивать улыбку и бросать звездолёт в крутое пике. Просто это не его жизнь. Падме Наберри, сенатор Амидала, не сходит с ума, а пытается выжить. Узнать, что случилось с ее семьей, детьми и мужем. Помочь угнетенным, чувствовать себя нужной и забыть о громадной дыре в груди. Пусть ее и не разглядеть взглядом. Падме полна энтузиазма, веры в свободный выбор и любви к миру. Только на дне ее глаз кроется безысходная грусть. Просто это не ее время.
YOU ARE THE END OF EVERYTHING
Диппер Пайнс запутался. У Диппера Пайнса идет кругом голова, когда он долгими ночами ступает по холодному снегу босыми ногами, замечая за собою дорожку из крови и ошметков человеческого мяса. Диппер Пайнс боится собственных демонов в голове, насылающих на него проклятые ночные кошмары, отдающиеся гулким эхом дурных воспоминаний в горячих объятиях Билла Сайфера, когда полуденное солнце уж давно стоит высоко над дальними горизонтами их крохотного оплота бытия. Утыкаясь в белоснежную рубашку желтоглазого царя собственной славы, он понимает что боится. Искренне боится за жизнь Билла, несмотря на уверенность последнего в своей победе над бывалой подругой, ступившей на путь "бесполезной и глупой предательской войны". Руки предательски дрожат, но опускаться в собственном бессилии пока не готовы. Тэд Стрэндж с нескрываемым интересом наблюдает за противостоянием между одной родной величественной силы и рогатой стервой, возомнившей много лишнего о себе любимой. У Тэда Стрэнджа есть тягучее желание явить себя этому миру и попомнить былое обоим — он слишком долго скрывался в тени мира человеческого, чтобы так просто оставаться в стороне под маской "самого нормального" из коренных смертных. Демон власти знает, кто нуждается в его помощи. Знает, с кем ему стоит завести дружбу ради своей же собственной выгоды. Тэд Стрэндж знает, кто дорог новоприобритенному чувствительному сердцу его некогда треугольного брата, которому он совсем не против насолить за все хорошее и плохое. Психологическое манипулирование — отличный ключик для достижения многих возможных и невозможных целей, не так ли?
ХОТИМ ИХ ВИДЕТЬ:
FREYA
[snow white and the huntsman]
Младшая сестрица Равенны и Финна, которых она страстно желала оставить наедине с их амбициями, а самой обрести счастье с возлюбленным. Вот только избранник Фреи был обещан другой. Да, он не любил её и не был любим её, но таковы законы. Однако, влюбленные решили, что нет таких преград, что их чувство достаточно сильны, чтобы преодолеть любые преграды. Они решили дерзнуть. Мужчина, узнав о рождении дочки, посылает Фрее записку с просьбой ждать его в саду, где они тайно обвенчаются и покинут королевство. Но у тщеславной государыни свои планы: Зеркало уверяет, будто дитя её сестры превзойдет её в красоте и могуществе, и та решает не допустить этого.
HERA SYNDULLA
[star wars]
Умница, красавица, но бунтарка. Гера всегда готова прийти на помощь, и всегда готова защитить своих друзей и семью. Голос разума на "Призраке", почти к каждому найдет подход. Опора и надежда Альянса, яростно сражается за свободу галактики от Имперского гнета, помогает слабым и обиженным, но беспощадна к врагам.
BEAST
[over the garden wall]
Его с легкостью можно назвать озлобленным лесным духом, чье главное увлечение — игры в карты на жизни заплутавших в умирающем лесу людей. Но он хуже. Он — ангел смерти, дьявол неизведанного, в упоминании имени которого мертвые души трясутся, стучат от накатывающего тошнотворного страха зубами. Он — порождение тьмы. Он — Зверь.
YENNEFER
[the witcher]
Йеннифэр — женщина необыкновенной красоты и невыносимого характера. Не понаслышке знакома с тем, как правильно преподносить себя в обществе, выживать среди вороха самых коварных змей и не подать виду. Как и любая порядочная чародейка тщательно скрывает свой возраст, и особенно тщательно — прошлое. Йен, воистину, пережила многое, в буквальном смысла возводя себя заново. И как бы рьяно образ стойкой, циничной и непоколебимой женщины не вился за ней следом, Йеннифэр куда человечнее, чем может казаться на первый взгляд. Она способна на любовь, заботу, и достаточно смела, чтобы встать на путь Предназначения.
SIF
[marvel]
Асгардская воительница, бывшая валькирия и один из самых близких друзей Тора - из тех, кто знает его лучше всех. Стальные нервы, стальная воля, шальная улыбка и молодой, прямо-таки спортивный азарт. По-моему, одна из самых недооцененных, недораскрытых персонажей киновселенной Марвел - ее в каждом фильме по щепотке, но она вся в деталях: твердости, уверенности, живом взгляде, искренних выражениях лица, походке, жестах. Правильное добро с некоторой долей кровожадности, после Локи она - явно самый рациональный и критически настроенный из спутников Тора, и потому, вероятно, одна из тех, кто лучше других знает Громовержца.

crossfeeling

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossfeeling » PAPER TOWNS » Разбивается мрамор


Разбивается мрамор

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Разбивается мрамор
Земля, 2017 год, Россия, где-то под Санкт-Петербургом, 5-10 сентября.
[Takhisis, Crysania]
http://i92.fastpic.ru/big/2017/0919/fb/ae1057206a01eed5435df0f1fe19e6fb.jpg  http://i92.fastpic.ru/big/2017/0919/06/4def0c1c324ec07a2a3f00417e6c7a06.jpghttp://i92.fastpic.ru/big/2017/0919/f0/766650a77550bdbd681220e859a050f0.jpg

В этом мире случайностей нет,
Каждый шаг оставляет след,
И чуда нет, и крайне редки совпаденья.
И не изменится времени ход,
Но часто паденьем становится взлёт,
И видел я, как становится взлётом паденье.

Женщина способна на многое. Влюблённая женщина может все.
Крисания, светлая жрица, всю прошлую жизнь проведшая под покровительством Паладайна, решается изменить Ему, чтобы спасти от мучительной смерти чёрного мага Рейстлина. Она взывает к Тёмной Госпоже, Богине Тьмы, совершая самое страшное преступление, которое только возможно для служителя.
Воззвать - страшно; но ещё страшнее получить ответ. Госпожа является Праведной дочери во снах, стирая для неё границу между мрачной реальностью и ночным кошмаром.
Вынесет ли разум Дочери пытки Госпожи? Останется ли она невредима, получив взамен дар исцеления? Все решится в одну ночь.

Отредактировано Crysania (Чт, 21 Сен 2017 23:50:49)

+1

2

В последнее время Крисания не любила засыпать.
Ну, потому что днем еще можно было жить. Днем было много дел. Работа, дети, как всегда слегка обезумевшие после летних каникул. Коллеги, с такими обычными разговорами, как будто... как будто в прошлом году. И во все годы до этого.
Первого сентября шестнадцатого года Кристина волновалась о том, сможет ли Маринка ходить в детский сад (ее взяли в группу от полутора лет, и это была большая удача), о повышении цен за квартиру, о том, как после декрета воспримут ее возвращение коллеги, о том, успеет ли она на рынок после классного часа.
Первого сентября семнадцатого Крисанию беспокоили следующие вопросы: не найдет ли дочь черный маг; что она может сделать для одного из величайших волшебников всех эпох (сделать вот прям сегодня вечером и более глобально), который - ну-так-заодно - был тем, кого она от всего сердца любила; как убить человека, если он не совсем человек (интересовал процесс, а не этическая сторона); и самое "сладкое": как дозваться богиню Тьмы и не свихнуться в процессе.
Можно было и короче: как выжить втроем?
- Кристин, ты что сегодня такая? Тебя пыльным мешком стукнули? - это Лариса, учитель информатики.
- Кристина Дмитриевна, у тебя все нормально? - пожилая завуч, милейшая женщина, преподаватель русского и литературы.
- Крис! Эй, Крис? - трудовик, молодой парень, младше Кристины, пощелкал пальцами перед ее носом.
И она такая: да нет. Все хорошо, спасибо. Не выспалась просто. Да все норм, отстань. Как Ваше лето?
Ну а что? Рассказать, что она сегодня услышала посередине (вместо) песенки про то, что учат в школе? Поведать, какую фразу выхватило ухо из невинного разговора двух бабушек, обсуждавших очередной сериал, и каким холодом обдало услышанное из какой-то машины "ты будешь вечно со мной"?

И все-таки! Все-таки, днем можно было жить.
Днем был, наконец, Рейстлин, который отвлекал вообще от всего - если нормально, то странной, острой, давно забытой радостью быть рядом в любые темные времена; а если плохо, то тоже ни о чем другом думать не выходило. Звать при нем она не решалась. И рассказы - его, и книги - ее, и как ни дико в такие-то дни, тетради с домашними заданиями.
(на полях косым мальчишеским почерком написано: ты никогда ему не поможешь; специально спросила потом - оказалось, цитата из компьютерной игры; обсуждали с другом; блин)

А вот ночью? Когда закрываешь глаза и остаешься одна? Даже если физически не одна в квартире?
И зовешь. Зовешь. Зовешь. К Паладайну она с той первой ночи пробовала воззвать еще раза четыре; но наткнувшись на все ту же глухую стену... Обида на то, что их с Рейстлином бросили здесь вот так, что якобы светлый бог не слышал ее в час крайней нужды, перерастала в злость, а злость - в решимость. И Крисания звала снова... не его.
Ту, которая слышала, а значит, могла дать ей возможность и надежду для Рейста. И плевать, что там будет с ней, и что в вечности. И уж тем более, плевать на страх.
Такхизис слышала ее. Слышала с первой секунды, но если вначале ее присутствие почти незаметно было в жизни Крисании (неприятные темные сны ночами, да порой возникавшее ощущение чужого злого взгляда днем), то теперь оно проявлялось куда более... живо.
Каждую ночь она видела... страшное. Яркое, страшное, все больше и больше похожее на реальность. Вариантов хватало, эти сны как будто ветвились, подкидывая ей самые дикие (но вероятные же!) варианты развития событий. Каждый день женщина ощущала себя персонажем фильма ужасов в середине сюжета - когда ты видишь, четко осознаешь все эти страшные намеки, когда они каждый раз становятся все более явными... А вот никто другой их увидеть не может.
Рейстлин бы мог. Но Рейстлин... Она его берегла. Уж как умела. Да и не позволил бы он этого.
А себя вот, кажется - не очень. И несмотря ни на что, продолжала упорно взывать к Такхизис. Каждый день. Каждый вечер. И какая впереди ночь - наплевать.

В этот день она устала. Не так, как бывает после долгого, но хорошего и продуктивного дня - все было муторно и трудно. Звонила бабушка Марины, Евгения Игоревна, к которой Крисания отправила дочь, чтобы попытаться спрятать от Фистандантилуса - ругалась, что мать совсем девчонку забросила (приезжала, когда только могла, все привозила, но и спорить с ее словами было тяжело), что у нее уже не те годы, что у ребенка сопли, и она вынуждена сидеть с ней дома. На работе были мелкие, решаемые, но все равно жутко раздражавшие неприятности; Маджере вечером чувствовал себя плохо, и было очень тревожно, и надо было не показывать виду. В общем, заснула Крисания быстро.
И, вопреки последним... тенденциям, увидела приятный сон.
Их городок - зимним вечером, таким, как она любила. Не когда серый снег с дождем, а когда пушистый снежок лег на деревья и улицы, блестит в свете фонарей. Они с Мариной пошли гулять, пришли, все извалявшиеся в снегу, смеясь и пихая друг друга. А дома, оторвав взгляд от каких-то своих вечных книг, Рейстлин повернулся к ней и сказал что-то просто и обычное, вроде "привет". И она...
...она чувствовала, что эту картину рушит, ломает что-то изнутри, попыталась удержать ее, как порой пытаешься приложить друг к другу две половинки любимой чашки, но...

+1

3

Я пою даже тихой ночью
Каждому о том, чего он хочет
Сколько лет, никто не знает точно,
Только песни мои смерть пророчат.

Шепот бродил по Бездне.  Он просил, обещал, умолял, приказывал, дрожал слезами на восковом лице и трепетал вздорным птичьим криком. Слова, беспорядочно вылетевшие, накладывались, звучали вместе, не звучали вовсе, расстилались почтительно, взмывали и сворачивались в ажурные конструкции - неизменно сияя светом истинной веры, истинной силы, выкристаллизованной, перекипевшей, драгоценной белоснежной соли.
К Ней взывали. Искренне, беззаветно, отдаваясь – так, как умели только лишь вернейшие и одареннейшие. Свет, источаемый Зовом, стекался к Темнейшей, отправленный из нигде, из никогда, из Мира, существование которого было едва ли возможным. Вырвавшийся, свободный, он не смел торжествующе воссиять, залив своей ослепительностью безграничную мутную серость. Весь он, часть одной непокорной души, склонялся сейчас перед богиней, вел Её сквозь безумное нагромождение титанических магий к этому заброшенному, задыхающемуся плану. Такхизис не взглянула бы в его сторону, столь уже мертвым он был – если бы он не носил сейчас в себе Её врага и его благоверную Жрицу. Она и вызвала – доверчиво, слезно, всей все еще чистой душой. Взывала не за себя – впрочем, ожидаемо для девчонки – за мага. Просила и обещала, преклонялась, падала, молила, молилась – за него одного, боялась до слез, но стискивала кулаки и снова звала.
Такхизис льстило. Такхизис желала её – молодую, сильную, упорную, влюбленную, ценную, ценимую.

Но Жрица была светлой. Она сверкала, закованная в свой алмазный панцирь веры, прося из-за него - но не показываясь, оставляя Ей только лишь след своего образа. Палладайн, сам того не зная и не желая, все еще защищал свою праведную дочь, не отдавая ту в объятия Темной Госпожи. Такхизис раз за разом разбивала маслянистую поверхность созданного их со Жрицей силой Зова, давай той нежданную передышку – все без толку, каждая попытка проникнуть в чудной умирающий мир оборачивалась для богини щелчком по носу – план не принимал Её, подобно эльфийской барышне сворачиваясь и замыкаясь в обморочном забытьи от касания Тьмы. Такхизис искала. Чем дольше, тем заманчивее становилась возможность завладеть тем миром – пустеющим, ничьим, но упертым и непокорным, имеющим потенциал. С каждым оборотом планеты Госпожа все четче могла видеть разрушения, постигшие заброшенный мирок. Однажды, вновь мечась в бессильном гневе, кривя прекрасные побелевшие губы, она швырнула туда сгусток безымянной силы, такой же разъяренной, как и она сама, и тот падающей звездой пробил сиреневатую оболочку планеты, распустился диковинным цветком за спиной обеспокоенной обернувшейся жрицы - и Такхизис возликовала. Кринн переживал светлейшие свои дни – Темной не было ни малейшего дела до него. Пока что. Поняв, что план не приемлет только лишь тело, Госпожа направила нити своих сил туда, к своей – почти своей – жрице.
Теперь за ней следовала Тьма. Она, почти материальная, пахучая, скрывала истинные черты мира от жрицы, погружая ту в сон наяву, когда реальность дрожит в уголке глаза и распадается на осколки за спиной. Во снах нет границ между Мирами. Солнечные улыбки незнакомок, холодные летние дожди, пахнущие металлом и лилиями, нездешний, чужой, глухой смех – все это существует в чьем-то «где-то», и сновидец там – незваный, но невольный гость.
Некоторые, впрочем, могут не создавать сон – быть сном, впускать в себя сновидца, окружать его своими мыслями, видениями и фантазиями. Безусловно, это могла Такхизис – она жила этим после изгнания, во снах найдя свою новую силу.
Крисания слышала то, чего слышать не хотела. Полусон, в котором воцарилась Тьма, отвечал её воззваниям бренчащим голосом на грани слышимости, разрушая последние остатки веры в жрице, вырывая из разговоров чужие слова, складывая их так, чтобы даже насквозь светлая услышала слова Богини – чтобы сдалась? Перестала звать? Перестала терзаться, обращаясь попеременно то к тьме, то к свету (отчего же не к равновесию, чтобы еще выбор был)? – чтобы услышала, поняла… Приняла.

И она принимала. Вдыхала полной грудью, открывала разум навстречу – решительно! Полностью! До извращённой прелести покорно, пока еще не раболепствуя, но уже где-то на грани с этим.
Такхизис сыто улыбалась, вновь и вновь впиваясь призрачными когтями в засыпающий разум. Её сердце, хрупкая скрипка, захлебывалось ночью от соприкосновения со сном богини. Такхизис помнила – и будет помнить – тот самый первый сон, в котором Крисания впервые приблизилась к Ней настолько, чтобы Она сплела игру. Игру, полную стекла и холода – привычная Жрице снежная белизна обернулась безразличной пустотой.
Не было крови и ран – исцелявшей в прошлой жизни такое показалось бы едва ли не смешным. Был холод, расстлавшийся холмистой бесконечностью, было ровное безликое небо, плюющееся холодной крошкой, и был стеклянный лабиринт, по которому брела жрица. Прозрачные стены уходили вверх сверкающей, гладкой, безупречной поверхностью. Такхизис иногда рисовала на них несколькими росчерками образы дорогих (дорогих! Единственных, о ком думала жрица, вспоминая о богине) ей людей – уходящих вдаль, не отзывающихся, чужих.

Сутулая фигура Маджере, достоверная, далекая. Он идет по тонкому насту, проваливаясь иногда по колено, весь завернут в черное, а ноги босые и уже белые.
За стеной – руку протяни – малышка, чернокудрая, солнечноглазая, серьезная, сидит в наметенном вокруг сугробе, обнимая яйцо в полсебя, и уже не дрожит даже.
Снова Маджере. Теперь в алом, единственная рябинная ягода в зиме. Улыбается. В глазах трепещет тепло, протягивает руку – та оказывается снежной, а весь он – статуя, и только свечки в выдолбленной льдине.
Девочка касается плеча обессиленной Крисании. Смотрит своими удивительными глазами, трет красный опухший нос, и снова разражается слезами, убегает, скрывается в метели.
Маджере. Черный, а по подолу звезды. Она не видит его уже, просто знает. Дочь, потерянная, заблудившаяся, проваливается под снег по пояс и недоуменно поводит руками. Маджере. Кашлет, падает, краснота течет и застывает. Ребенок. Распахивает глаза, говорит, не узнает. Маджере. Снова дочь. Слепо ощупывают друг друга, бормочут, кричат, не видят, не слышат. Дочь-Маджере. Дочь Маджере. Смех Госпожи, громкий, живой, холодный и острый – вся душа-стекло, вся призрачная и настоящая.

Отредактировано Takhisis (Сб, 23 Сен 2017 23:35:13)

+2

4

...но девочка и мужчина застывают вдруг на месте, постепенно истончаются, становятся прозрачными. Лед.
Но комната начинает терять очертания... расползаться, рассыпаться мелкими звенящими осколочками (или это звонкий, почти-радостный смех?) под ногами Крисании. А осколки дробятся и дробятся, пока не превращаются в идеально ровную поверхность под серым открытым небом. Стекло.
Или это они стекло, а все вокруг лед? Непонятно. Ничего не понятно!
"Это я. Я такое с ними делаю", - мысль навязчива, когда стоишь и смотришь, как превращается в ледяную пустыню все, что дорого. В самом деле; она посмела связаться с Такхизис, и цена за это... высока.
"Ха-ха, - чужой голос, чей-то голос. Принадлежит ли он той, кто смеялся? Или нет? Он другой, но сколько ликов у Всебесцветной? - Нахальная девчонка взяла на себя слишком много... снова! Вы только поглядите на нее, сколько она о себе думает! Повторяешь ошибку, глупенькая девочка Крисания? Что ж... Смотри теперь! Смотри!"
Только в глубине души все равно не жалеет, и хоть боится, хоть, кажется, сама скоро разобьется на такие осколочки, но знает, что права. А раз так, не вправе останавливаться. Не вправе. Изо всех сил долбит в ледяную стену, тонкую такую, прозрачную. Пробить, расколоть! Лед и стекло хорошо бьются!..
На стекле по-прежнему ни царапинки. За стеклом - неподвижно-застывший Маджере.
"Ты ничем ему не поможешь".
Неподвижная Марина за соседним стеклом.
"И ее подведешь. Уже подвела".
Нет. Крисания права. Знает, что права. И она найдет способ если не разбить, то обойти этот стеклолед. Несколько шагов вперед - и вдруг стена позади вдруг осыпается с мелодичным звоном. Крисания оборачивается. За ним - осколки стеклянно-ледяных тел Рейстлина и дочки.
Стеклянно-ледяной звонкий смех.

Крисания просыпается с тихим полустоном-полурычанием. Хорошо еще Рейстлин сегодня - в ночь, и она не с ним.
Четыре пятьдесят утра. До того, как можно будет выходить на работу, еще часа два с половиной минимум. "Прекрасные" два с половиной часа одиночества. Она встает (спать - еще хуже идея, да и не заснуть уже), пытается вытеснить из головы мелодичный ледяной звон, бредет на кухню, ставит чайник, лезет в заначку и открывает окно.
Выпускает дым в неожиданно-ясное утро. И усмехается - зло, почти спокойно, сведя к переносице брови. В этот момент она похожа не на Крисанию с Кринна даже, а на свою прабабку, ровесницу двадцатого века, которая все, что было с ней в его первой половине, встречала ровно тем же выражением лица. Крисания не собирается сдаваться.
Вымыв чашку от кофе и опустившись на колени, она продолжает просить Такхизис. Просить - предлагая свою цену.
Да, вчера она дочитала последнюю закладку в гугл-хроме. Ну, не спросишь ведь у Маджере подробностей. Да она вообще с того вечера темы его болезни избегала в разговорах с ним. Сначала искала способы - и этот мир ведь был на что-то способен. Способов не было, вообще, как сам Рейстлин и говорил, и тогда она стала читать детали и прогнозы. Да это страшнее было, чем все ужасы, что предлагала, что даже в перспективе могла предложить ее разуму Такхизис! В лучшем случае, у них оставались считанные недели. Пять. Шесть. Он маг - может, семь-восемь... едва ли. В худшем, не оставалось ничего.
Буквально.
Цена, которую она предлагала Темной богине, была... соразмерной. Дело было за "мелочью" - ее уговорить.

...И снова ночь. День, полный событий (и намеков, снова намеков, все чаще и чаще и днем тоже), пролетел быстро.
Стоило только закрыть глаза, как ее разбудил (разбудил ли? Не очень-то сон отличался сейчас от яви) шум. Сначала Крисания даже не разобрала, что могло издавать такой звук. Низкое равномерное гудение... страшное.
Она открыла дверь, посмотреть, что творилось - и на нее дохнуло жаром, как из печки. Горел второй этаж. Или третий. Или весь дом. Да нет - целый город горел, поняла она, бросившись к окну. Догорал, оплывал, как пластмасса над огнем, дома, начиная с крыш, медленно-медленно стекали крупными каплями на землю, асфальт булькал и кипел, и все сливалось в одну большую, грязно-серую лужу, над которой поднимался пар.
А она не знала, где Маринка и где Рейстлин. Почему-то не знала!

+2

5

Союз наш не на небе заключался
За сотни лет до нешего рождения
И сотни лет друг к другу мчались мы,
Подвластны этой силе притяжения

Ей говорили: ты не сбежишь, ты не спрячешься, ты не обманешь. Твоя жизнь перестанет быть твоей, тебя самой никогда больше не будет – ты станешь слугой Госпожи. Но день за днем, слово за словом она продолжала взывать и просить, веруя в то, что сможет исполнить свои цели. Крисания много знала о Такхизис. Больше, чем многие жители её прошлого мира, больше, чем все в настоящем – знала, но все равно молила и склонялась, просила, отрекалась от личной пользы, жертвовала, словно это было тем, что могло бы заинтересовать Госпожу. Жрица была желанна, да, но не желаннее целого плана.
Крисания звала, помогая Такхизис приближаться к миру – с каждым вдохом, с каждым всхлипом, шаг за шагом, сильнее и вольнее становилась Госпожа здесь, подчиняя мир своим правилам. Незаметно для живущих в нем – настоящие перемены займут долгие века – но видимо для его… гостей. Если бы Крисания сейчас попросила о помощи, ей бы даже не пришлось объяснять – тьма сгущалась, бросала почти материальную тень сырого холода на мраморное лицо.

Жрица безвозвратно менялась. Иным становился даже её запах: сатиновый, текучий, свежий раньше – он тяжелел, становился слаще, гуще, исполнялся той неуловимо-мерзотной нотки смерти и гробницы, неизменно присутствующей у всех, присягнувших Тьме. Наверное, она и сама замечала это – отказывалась верить, злилась ли, но просила, понимая даже, просила, просила, просила. Звала. Приглашала.
И Госпожа откликалась. Касалась сверкающего разума нежными сильными пальцами, вырвала чужие слова из речи, не в силах пока (только пока!) заставить девчонку услышать свой голос, окутывая ту сонной ложью, создавая ей новое солнце – Её лик, новую цель, новый смысл – привести Её в мир. И тогда, несомненно, все наладится, пойдет так, как ей – и Ей – нужно. Но Жрица встряхивала тяжелой головой и забывала, принимая видения как должное. Пока еще она могла вырваться из объятий навеянного Ею сна: грубо, плебейски, разрывая хрупкое полотно сонного повествования, вынырнуть из одного кошмара – в другой.

Из огня – да в полымя? Как бы не наоборот.
Злящаяся на свое бессилие, Крисания и сама уничтожала себя, грызла, наказывала. Собственноручно устраивала аутодафе перед почтенной публикой из сомнений и страхов. Стояла в костре, холодная мраморная дева, и гордо глядела вдаль. А пламя ползло – лениво, неостановимо, непрестанно. Мерное дыхание и мерный треск, белые мушки в глазах от дыма, скребущее в горле осознание собственной беспомощности.
Алые угли, черное небо и белые звезды. 
Она не знала, где самые дорогие ей люди – не знала, конечно. «Ты сама отказалась от них», бормотали размытые видения, скрытые дрожащей пеленой раскаленного воздуха, «Ты их предала, они больше не твои». Бормотали – и таяли, разрушенные тяжелым сталистым взглядом, искаженным жаркими слезами из покрасневших глаз. Они знали – знали что-то, приходили откуда-то, и она прильнула к противно-теплому стеклу, силясь увидеть их.

А под ногами зачавкала горячая болотная вода. Все также громоздились вокруг обтянутые блеклыми обоями стены, свисал с дивана язык одеяла, трещал огонь за открытой входной дверью – а по полу ползло болото, тепловатое, затхлое, с травой и проблескивающими озерцами. Вокруг босых, проваливающихся ног уже собралась чайная лужица. Ладони Крисании коснулся мотылек с опаленными крыльями – врезался, закружился и спикировал в какие-то заросли. Травы заколыхались, блестя тонкими стеблями, и жрица шагнула к ним – непривычным, неуместным, знакомым, нездешним.
И еще раз.
И еще.
Пламя приближалось, смыкалось, обжигало нежную кожу. Но Крисания видела цель и двигалась к ней – как делала всегда, как привыкла делать, видя в этом движении единственный смысл. Оно заняло все её мысли; бесконечный бег, до судорожно сжимающихся легких, до колики где-то по внутренней стороне ребер, до опустошения мыслей – без за пучком травы сквозь бушующее пламя – через безумие разрушения к Великой Цели.
Там, где-то далеко, её ждали, её звали, а она все не успевала к затянутой в черное фигуре, такой желанной, такой незнакомой. Но пламя было сильнее; снова бессилие, горечь, слабость – не сможешь, не успеешь, видения, слова, бесконечная невозможность, замкнутость, недостижимость. Не сможешь, не успеешь, не поможешь, отдайся, забудь, останься – до мутного сырого утра, затхлого, душного, до самого мучительного пробуждения.

Жар остался в горле Крисании как царапающее, болезнетворное напоминание о ночи.

+2

6

Мир менялся на глазах.
Зов стихий в людских сердцах
Посеял первобытный страх, посеял страх.

Бросить все. Отказаться, отступиться... отступить!
Жаркий воздух обжигает, под ногами вязко булькает горячая - ровно на пределе того, что возможно физически выдержать - болотная жижа. Каждый шаг - глубже дно, гуще грязь, медленнее ход. И совсем рядом гудит, обещанием близкого ужаса, пламя.
Остановиться. Шагнуть назад. Позволить страху, инстинкту самосохранения наконец, взять верх. Только одно движение назад, или хоть в сторону, главное не вперед, больше не вперед...

Впереди - фигура в черной одежде среди рыжего огня. Фигура с желтой, а в отсветах казавшейся оранжевой кожей, вокруг которой клубится черный дым. Впереди, в рыжем и черном, один из двух; а второй в городе нет, вторая далеко. И поэтому... другого направления не существует для Крисании.

И она двигается вперед, медленно двигается, вязнет в болоте, теряется в испарениях, и уже забывает, кто именно ждет ее впереди, кто он - и кто она; знает только одно - надо идти; а потом болото охватывает огонь, и надо не идти уже, а бежать, все еще проваливаться в жидкую грязь, обжигаться с каждым вдохом, чувствовать, как тлеет одежда, как потрескивают волосы, и все же не останавливаться. Забывает его имя, свое имя; забывает все, но бежит через горящий город, к нездешней траве, мимо оплывающих стен пятиэтажек, мимо превратившихся в испаряющиеся капли машин; все это уже выше того, что можно выдержать, но пока она еще не упала, а значит...
Все, что угодно можно забыть. Но нельзя - направление. Нельзя - цель.
Ей нужно вперед, и злость накатывает, горячая, как все, что вокруг. В этот раз комком пусть сворачивается у края пропасти, и ждет, кто столкнет в нее, кто-нибудь другой! Не она! Не они!
Не успевает.

Утро наступило хреновое, как всегда в последние дни, и куда хуже, чем вчера. С каждым днем переходить к повседневности, обычной жизни, становилось сложнее. Бодрая мелодия имперского марша на телефоне, которая раньше выдергивала из сна быстро и безотказно (да еще и хорошим настроением снабжала обычно), теперь будто вытягивала откуда-то...
"Из болотной грязи".
Крисания разлепила-таки глаза, отключила будильник, уставилась в потолок. Похолодало на улице, что ли? Проснувшись еще немного, и окончательно осознав, что вообще вокруг происходило, мысленно обругала... все, включая себя, последними словами. Ну это ж надо было ухитриться, в начале учебного года так простыть! Уже не говоря... а Рейстлин?! Его-то заражать вообще было нельзя! И прерывать с ним общение на несколько дней тоже совсем не хотелось.
Бывшая жрица была жрицей именно бывшей, поэтому поступила так, как поступил бы любой человек двадцать первого века - позвонила на работу, отпросилась на два дня (находясь на хорошем счету у директора это можно было, в общем-то, и без официальных бумажек), откопала в шкафу то, что у нее было от горла и температуры, и осталась дома... вспоминать увиденное ночью. Лучше бы на работу, честное слово.
... вспоминать. И продолжать звать. И, просить.
Крисания понимала и сама, что что-то неуловимо меняется вокруг... или, скорее, в ней. Понимала. И... принимала. Другого выбора у нее все равно не было.
Когда Маджере позвонил (днем уже) и довольно настойчиво позвал ее с собой в Петербург (что-то по поводу его исследований), она не то, чтобы была в порядке, но присоединиться к нему вполне могла. И разговаривать вслух, в общем-то, тоже. А вот за него переживала, и настойчиво пыталась перенести все это дело на другой день, объясняла ситуацию.
Рейстлин, однако, настаивал, и они поехали. В конце концов, она просто держалась от него на некотором расстоянии, не прижимаясь и не садясь вплотную... да и сомневалась она, что этим можно заразить. Уж слишком отчетливо утро продолжило то, что было во сне.

День был странным, день был полным невозможного, сложного, совсем запутанного, но за ним все равно пришла очередная, неизбежная ночь.

...снилась ей квартира Рейстлина. Спокойная, по-своему уютная и удобная, очень напоминавшая Кринн, в темных тонах оформленная. Только что-то в ней было не то.
Стены странно поблескивали в свете настольной лампы, будто
(желудок живого существа)
они были сделаны из темного шоколада. Странная ассоциация... и первая еще более странная. Откуда это Крисании было знать, как выглядит желудок живого существа? Колбы на столе переливались (карамельными) веселыми отблесками, бумаги ловили свет мелкими гранями, будто состояли из... Из сахара? Бред.
И плед на кровати. Тонкий, тонкий запах - не трав, не позднего холодного лета, с которым ассоциировался Маджере, а чего-то настырно-сладкого, настырно-веселого, как навязчивая песенка, как...
Поддавшись внезапному порыву, Крисания лизнула листок с исследованиями мага. И прислонилась к гладкой, очень гладкой (стенке желудка) стене, потому что иначе тут бы на пол и села. Листок был... сладкий. И вдруг очень отчетливо поняла, что теперь, когда она знает секрет, ее... съедят. Не ведьма придуманная, как в старой сказке, не призраки, а нечто более реальное, более страшное...
Комната поняла ее. Поняла, что она теперь знает. И начала медленно, еле уловимо, но неуклонно изменяться, как изменялась и сама Крисания. Терять форму. Искажаться.
"Нечто куда как более реальное".

Отредактировано Crysania (Вт, 3 Окт 2017 16:01:57)

+2

7

Забирай! Забирай!
Пропади оно пропадом!
Звенит на ветрах из травы тетива –
Забирай! Забирай!
Крылья вспыхнули золотом,
Да остались в крови рукава…

Жрицу хотели забрать из Её рук – куда там! Девчонка, упорная, поджимала синеватые губы, и верила – в Неё, в себя, в цель. Верила – и звала, уже не специально, просто существуя, освещая её дорогу угасающим сиянием нетронутой души. Истинно-светлая, что взять уж – опороченный разум в противовес кристальной чистоте, умная-разумная, потерянная, потерявшая.
Снова – упорная.
Торжествующе улыбаться – сладко. Губы изгибаются, поджимаются пальцы, перебирающие маковые лепестки, а где-то чуть ниже солнечного сплетения, дрожит и глотает оранжевые календулы всхлипов все еще – навсегда – светлая жрица.
Вокруг неё все дрожит и трепещет от какого-то материнского счастья обладания и сохранения. Она – Её, сладко, до слащавости, до песчаного хруста на зубах, сладко, неуемно, беспрекословно.

Жрица как будто не признавала – оглядывалась, трогала, бросалась что-то лизать – ну хорошо, детка, держи, - и ужасалась. Сама создала себе кошмар и плещется в нем, мошка в сиропе, бабочка в соке. Такхизис коснулась ладонью под грудью: пусть и не физически, но жрица тут. Давно прошедшее ощущение кого-то иного внутри. Да, Дочь Палладайна – ещё дитя; пусть в том мире она сама уже мать, и пусть прожила уже с треть отведённого ей срока – она ребенок, девчонка. Ей нельзя лезть во взрослые темные игры – отравится и…
Ухмылка Властительницу раскололась экстатическим оскалом: Крисанию, детски хрупкую, тонкокостную, все еще сжимающую сахарный лист, вырвало. Стекли буроватые, махровые нити – увядший амарант? Невозможная ерунда! – брызнуло на белое жреческое платье.
Да остались в крови рукава…
Опаленное, промокшее, пропитавшееся тающим сахаром, обрызганное жидковатым цветочным – оно раскучерявилось полосатой гвоздикой, дешевым, ненужным зимним цветком. Жрица согнулась в лихорадке; благодарно коснулась руки – теплой, мягкой, сильной, обнявшей за плечи в ту минуту, когда она осталась одна со своим страхом – и услышала голос. Уверенный, сильный, повелительный:
- Ты хочешь слишком многого за свою цену.

И Она отступила обратно в сахарную тьму, оставив какой-то слишком уютный, жгущий этим уютом след на мутно сереющей в рассеянном свете коже. Крисанию вывернуло снова – и снова: Она – Королева – желала наблюдать бессилие, беспомощность, невозможность ответить и назвать новую цену – торг не состоится, если одна из сторон будет молчать. Голос Её же – везде, отовсюду, гудел, расщеплялся, невнятно грозил: давай же, жрица, желала владеть моей магией – твори, пока можешь, пока Он жив, пока есть смысл, пока тебе есть, что мне предложить – я заберу своё сама, придет лишь срок, и ты не сможешь жить, твори, пока твоей души будут касаться мои руки – отовсюду, но не изнутри; внутри тихо, словно выложено мхом, там, где должны звучать молитвы….
…. Звучал сияющий смех. Внутри, наконец, без остатка, почти уже тьма – сорваться лишь в пропасть, в Бездну, поклясться в верности и получить Силу, всего-то лишь, девочка, выбери.

Крисанию бережно, словно куклу, подняли. Длинный подол, сероватый, липкий, мазнул по цветочной кашице, закраснел. Вокруг все в цветах; они устилали пол, столы, стоят в колбах, плавают в отражениях – хватай – не хочу, вдыхай, глотай, все они в сахаре и карамельных подтеках.
- Ты не сможешь. Ты не сможешь шагнуть во Тьму одна, - Она напротив, в тени, даже рассеянный и отраженный свет не смеет коснуться Властительницы. Крисанию снова складывает в рвотном позыве.
Она зажмурилась, унимая бунт внутренностей, и почувствовала присутствие Тьмы рядом – не напротив, за собой, вокруг себя, заботливое, пуховое одеяло, не чета холодному матовому металлу напротив. Обняло, прижимаясь теплой грудью, и горло снова сжала когтистая лапа.
Госпожа глухо хмыкнула.
А в ладони вложили плотные гладкие стебли, и режущие пластинки, и круглые шарики – каллы, клевер, трава, сжали чужой, но своей рукой, той же самой, что шарит сейчас по спине, по груди в поисках уязвимого места. Напротив – те же самые руки, лапы, формы нет, есть тьма, желающая безоговорочную верность. Ей нужны – другие! Ветви самшита, желтая мелочь утесника, солнечная пыль руты – но дурман сильнее.
- Или сможешь? – в голосе сквозила насмешка, - Одна лишь клятва, и мы сделаем все для него – ты хочешь этого?
Госпожа замолкла, любуясь делом рук своих. Тени сжимали свой круг плотнее. Не было видно уже плывших в дальнем углу прядей калины, тяжелел лилейно-лаймовый, тошнотворный аромат.
- Несомненно, хочешь. Но – знаешь, ты бессильна одна, - сожаление? Игра преломленных звуков, -  Ты должна найти себе… Помощь. Душа твоя пропитанная тем миром, - Госпожа выдохнула брезгливо, - ты не принадлежишь Кринну больше, и совсем уже не так ценна.
Крисания вскинулась, имея лишь возможность гневно сверкать глазами – каждое слово исторгнется новым потоком разлагающихся лепестков, каждый лишний вздох – шевеление крупной кисти между легкими. Её руку подняли, цветы качнулись – и? Что хотела она? Вручить Госпоже белоснежный символ? Разжать непокорные пальцы?..

Она не успела. В дверь затрезвонили, настойчиво, неуместно, и звонок проник в сон, нарушил его течение – белые цветы обернулись зажатым одеялом, а лилейно-дурманный дух остался.
Крисания устало натянула маску Кристины, вышла, когда вернулась – а тяжелый, концентрированный пряный запах никуда не делся.
Пол был усыпан лепестками – зубчатыми, махрящимися, белоснежными, желтыми – все гвоздика, игольчатая, свежая, неувядающая.

А в подреберье все свело – холодом, призрачностью, до Тьмы перед глазами и онемения – губ, горла, сердца.

+2


Вы здесь » crossfeeling » PAPER TOWNS » Разбивается мрамор