От Митры можно было ожидать чего угодно. Самых неожиданных выходок, вопросов и даже, как это ни странно, нападок - на Совет ли, на джедаев, или просто на очередного зарвавшегося падавана, который решил самоутвердиться за счет других - таких, увы, в последнее время становилось все больше. Однако предположения, высказанные столь опрометчиво вслух, Эйтрис однозначно не нравились, равно как и очень зыбкие вопросы, поднимать которые в этом самом месте было далеко не лучшей идей. Не клонит, значит? Нет, конечно же, в рассуждениях Митры был смысл, другое дело, что еще слишком рано вешать ярлыки, не зная ровным счетом ничего. Пока не зная, если быть точными. А вот пресловутое "это не наше дело", кажется, в очередной раз прошло мимо Сурик, на все всегда имевшей собственное мнение. Тоже, в принципе, ожидаемо. Просто Люсьен категорически не нравился им обеим, равно как и вся эта кровавая история. Эйтрис очень хочется устало пожать плечами и ответить что-то в духе "откуда мне знать", в конце концов, у нее никогда не было учеников, да и не предвидится в ближайшем будущем, если, конечно, магистры не будут настаивать на своем. Куда больше обучения, ее всегда интересовали знания, которые еще только предстояло найти или систематизировать, предварительно изучив. Но Митра смотрит на нее, ожидая ответа, и приходится всего лишь неопределенно покачать головой. Смогла бы понять? Простить? ...того, кто предал твои ожидания? Того, в кого ты вложила все, получив подобную неблагодарность? В конечном итоге, любые причины это лишь жалкое оправдание, а выбор всегда зависит от самого человека и его наклонностей. История Экзара Куна вполне ярко демонстрировала это... читать дальше
устав администрация роли f.a.q фандом недели нужные хочу видеть точки отсчёта фандомов списки на удаление новости

crossfeeling

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossfeeling » FAHRENHEIT 451 » Разбивается мрамор


Разбивается мрамор

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Разбивается мрамор
Земля, 2017 год, Россия, где-то под Санкт-Петербургом, 5-10 сентября.
[Takhisis, Crysania]
http://i92.fastpic.ru/big/2017/0919/fb/ae1057206a01eed5435df0f1fe19e6fb.jpg  http://i92.fastpic.ru/big/2017/0919/06/4def0c1c324ec07a2a3f00417e6c7a06.jpghttp://i92.fastpic.ru/big/2017/0919/f0/766650a77550bdbd681220e859a050f0.jpg

В этом мире случайностей нет,
Каждый шаг оставляет след,
И чуда нет, и крайне редки совпаденья.
И не изменится времени ход,
Но часто паденьем становится взлёт,
И видел я, как становится взлётом паденье.

Женщина способна на многое. Влюблённая женщина может все.
Крисания, светлая жрица, всю прошлую жизнь проведшая под покровительством Паладайна, решается изменить Ему, чтобы спасти от мучительной смерти чёрного мага Рейстлина. Она взывает к Тёмной Госпоже, Богине Тьмы, совершая самое страшное преступление, которое только возможно для служителя.
Воззвать - страшно; но ещё страшнее получить ответ. Госпожа является Праведной дочери во снах, стирая для неё границу между мрачной реальностью и ночным кошмаром.
Вынесет ли разум Дочери пытки Госпожи? Останется ли она невредима, получив взамен дар исцеления? Все решится в одну ночь.

Отредактировано Crysania (Чт, 21 Сен 2017 23:50:49)

+1

2

В последнее время Крисания не любила засыпать.
Ну, потому что днем еще можно было жить. Днем было много дел. Работа, дети, как всегда слегка обезумевшие после летних каникул. Коллеги, с такими обычными разговорами, как будто... как будто в прошлом году. И во все годы до этого.
Первого сентября шестнадцатого года Кристина волновалась о том, сможет ли Маринка ходить в детский сад (ее взяли в группу от полутора лет, и это была большая удача), о повышении цен за квартиру, о том, как после декрета воспримут ее возвращение коллеги, о том, успеет ли она на рынок после классного часа.
Первого сентября семнадцатого Крисанию беспокоили следующие вопросы: не найдет ли дочь черный маг; что она может сделать для одного из величайших волшебников всех эпох (сделать вот прям сегодня вечером и более глобально), который - ну-так-заодно - был тем, кого она от всего сердца любила; как убить человека, если он не совсем человек (интересовал процесс, а не этическая сторона); и самое "сладкое": как дозваться богиню Тьмы и не свихнуться в процессе.
Можно было и короче: как выжить втроем?
- Кристин, ты что сегодня такая? Тебя пыльным мешком стукнули? - это Лариса, учитель информатики.
- Кристина Дмитриевна, у тебя все нормально? - пожилая завуч, милейшая женщина, преподаватель русского и литературы.
- Крис! Эй, Крис? - трудовик, молодой парень, младше Кристины, пощелкал пальцами перед ее носом.
И она такая: да нет. Все хорошо, спасибо. Не выспалась просто. Да все норм, отстань. Как Ваше лето?
Ну а что? Рассказать, что она сегодня услышала посередине (вместо) песенки про то, что учат в школе? Поведать, какую фразу выхватило ухо из невинного разговора двух бабушек, обсуждавших очередной сериал, и каким холодом обдало услышанное из какой-то машины "ты будешь вечно со мной"?

И все-таки! Все-таки, днем можно было жить.
Днем был, наконец, Рейстлин, который отвлекал вообще от всего - если нормально, то странной, острой, давно забытой радостью быть рядом в любые темные времена; а если плохо, то тоже ни о чем другом думать не выходило. Звать при нем она не решалась. И рассказы - его, и книги - ее, и как ни дико в такие-то дни, тетради с домашними заданиями.
(на полях косым мальчишеским почерком написано: ты никогда ему не поможешь; специально спросила потом - оказалось, цитата из компьютерной игры; обсуждали с другом; блин)

А вот ночью? Когда закрываешь глаза и остаешься одна? Даже если физически не одна в квартире?
И зовешь. Зовешь. Зовешь. К Паладайну она с той первой ночи пробовала воззвать еще раза четыре; но наткнувшись на все ту же глухую стену... Обида на то, что их с Рейстлином бросили здесь вот так, что якобы светлый бог не слышал ее в час крайней нужды, перерастала в злость, а злость - в решимость. И Крисания звала снова... не его.
Ту, которая слышала, а значит, могла дать ей возможность и надежду для Рейста. И плевать, что там будет с ней, и что в вечности. И уж тем более, плевать на страх.
Такхизис слышала ее. Слышала с первой секунды, но если вначале ее присутствие почти незаметно было в жизни Крисании (неприятные темные сны ночами, да порой возникавшее ощущение чужого злого взгляда днем), то теперь оно проявлялось куда более... живо.
Каждую ночь она видела... страшное. Яркое, страшное, все больше и больше похожее на реальность. Вариантов хватало, эти сны как будто ветвились, подкидывая ей самые дикие (но вероятные же!) варианты развития событий. Каждый день женщина ощущала себя персонажем фильма ужасов в середине сюжета - когда ты видишь, четко осознаешь все эти страшные намеки, когда они каждый раз становятся все более явными... А вот никто другой их увидеть не может.
Рейстлин бы мог. Но Рейстлин... Она его берегла. Уж как умела. Да и не позволил бы он этого.
А себя вот, кажется - не очень. И несмотря ни на что, продолжала упорно взывать к Такхизис. Каждый день. Каждый вечер. И какая впереди ночь - наплевать.

В этот день она устала. Не так, как бывает после долгого, но хорошего и продуктивного дня - все было муторно и трудно. Звонила бабушка Марины, Евгения Игоревна, к которой Крисания отправила дочь, чтобы попытаться спрятать от Фистандантилуса - ругалась, что мать совсем девчонку забросила (приезжала, когда только могла, все привозила, но и спорить с ее словами было тяжело), что у нее уже не те годы, что у ребенка сопли, и она вынуждена сидеть с ней дома. На работе были мелкие, решаемые, но все равно жутко раздражавшие неприятности; Маджере вечером чувствовал себя плохо, и было очень тревожно, и надо было не показывать виду. В общем, заснула Крисания быстро.
И, вопреки последним... тенденциям, увидела приятный сон.
Их городок - зимним вечером, таким, как она любила. Не когда серый снег с дождем, а когда пушистый снежок лег на деревья и улицы, блестит в свете фонарей. Они с Мариной пошли гулять, пришли, все извалявшиеся в снегу, смеясь и пихая друг друга. А дома, оторвав взгляд от каких-то своих вечных книг, Рейстлин повернулся к ней и сказал что-то просто и обычное, вроде "привет". И она...
...она чувствовала, что эту картину рушит, ломает что-то изнутри, попыталась удержать ее, как порой пытаешься приложить друг к другу две половинки любимой чашки, но...

+1

3

Я пою даже тихой ночью
Каждому о том, чего он хочет
Сколько лет, никто не знает точно,
Только песни мои смерть пророчат.

Шепот бродил по Бездне.  Он просил, обещал, умолял, приказывал, дрожал слезами на восковом лице и трепетал вздорным птичьим криком. Слова, беспорядочно вылетевшие, накладывались, звучали вместе, не звучали вовсе, расстилались почтительно, взмывали и сворачивались в ажурные конструкции - неизменно сияя светом истинной веры, истинной силы, выкристаллизованной, перекипевшей, драгоценной белоснежной соли.
К Ней взывали. Искренне, беззаветно, отдаваясь – так, как умели только лишь вернейшие и одареннейшие. Свет, источаемый Зовом, стекался к Темнейшей, отправленный из нигде, из никогда, из Мира, существование которого было едва ли возможным. Вырвавшийся, свободный, он не смел торжествующе воссиять, залив своей ослепительностью безграничную мутную серость. Весь он, часть одной непокорной души, склонялся сейчас перед богиней, вел Её сквозь безумное нагромождение титанических магий к этому заброшенному, задыхающемуся плану. Такхизис не взглянула бы в его сторону, столь уже мертвым он был – если бы он не носил сейчас в себе Её врага и его благоверную Жрицу. Она и вызвала – доверчиво, слезно, всей все еще чистой душой. Взывала не за себя – впрочем, ожидаемо для девчонки – за мага. Просила и обещала, преклонялась, падала, молила, молилась – за него одного, боялась до слез, но стискивала кулаки и снова звала.
Такхизис льстило. Такхизис желала её – молодую, сильную, упорную, влюбленную, ценную, ценимую.

Но Жрица была светлой. Она сверкала, закованная в свой алмазный панцирь веры, прося из-за него - но не показываясь, оставляя Ей только лишь след своего образа. Палладайн, сам того не зная и не желая, все еще защищал свою праведную дочь, не отдавая ту в объятия Темной Госпожи. Такхизис раз за разом разбивала маслянистую поверхность созданного их со Жрицей силой Зова, давай той нежданную передышку – все без толку, каждая попытка проникнуть в чудной умирающий мир оборачивалась для богини щелчком по носу – план не принимал Её, подобно эльфийской барышне сворачиваясь и замыкаясь в обморочном забытьи от касания Тьмы. Такхизис искала. Чем дольше, тем заманчивее становилась возможность завладеть тем миром – пустеющим, ничьим, но упертым и непокорным, имеющим потенциал. С каждым оборотом планеты Госпожа все четче могла видеть разрушения, постигшие заброшенный мирок. Однажды, вновь мечась в бессильном гневе, кривя прекрасные побелевшие губы, она швырнула туда сгусток безымянной силы, такой же разъяренной, как и она сама, и тот падающей звездой пробил сиреневатую оболочку планеты, распустился диковинным цветком за спиной обеспокоенной обернувшейся жрицы - и Такхизис возликовала. Кринн переживал светлейшие свои дни – Темной не было ни малейшего дела до него. Пока что. Поняв, что план не приемлет только лишь тело, Госпожа направила нити своих сил туда, к своей – почти своей – жрице.
Теперь за ней следовала Тьма. Она, почти материальная, пахучая, скрывала истинные черты мира от жрицы, погружая ту в сон наяву, когда реальность дрожит в уголке глаза и распадается на осколки за спиной. Во снах нет границ между Мирами. Солнечные улыбки незнакомок, холодные летние дожди, пахнущие металлом и лилиями, нездешний, чужой, глухой смех – все это существует в чьем-то «где-то», и сновидец там – незваный, но невольный гость.
Некоторые, впрочем, могут не создавать сон – быть сном, впускать в себя сновидца, окружать его своими мыслями, видениями и фантазиями. Безусловно, это могла Такхизис – она жила этим после изгнания, во снах найдя свою новую силу.
Крисания слышала то, чего слышать не хотела. Полусон, в котором воцарилась Тьма, отвечал её воззваниям бренчащим голосом на грани слышимости, разрушая последние остатки веры в жрице, вырывая из разговоров чужие слова, складывая их так, чтобы даже насквозь светлая услышала слова Богини – чтобы сдалась? Перестала звать? Перестала терзаться, обращаясь попеременно то к тьме, то к свету (отчего же не к равновесию, чтобы еще выбор был)? – чтобы услышала, поняла… Приняла.

И она принимала. Вдыхала полной грудью, открывала разум навстречу – решительно! Полностью! До извращённой прелести покорно, пока еще не раболепствуя, но уже где-то на грани с этим.
Такхизис сыто улыбалась, вновь и вновь впиваясь призрачными когтями в засыпающий разум. Её сердце, хрупкая скрипка, захлебывалось ночью от соприкосновения со сном богини. Такхизис помнила – и будет помнить – тот самый первый сон, в котором Крисания впервые приблизилась к Ней настолько, чтобы Она сплела игру. Игру, полную стекла и холода – привычная Жрице снежная белизна обернулась безразличной пустотой.
Не было крови и ран – исцелявшей в прошлой жизни такое показалось бы едва ли не смешным. Был холод, расстлавшийся холмистой бесконечностью, было ровное безликое небо, плюющееся холодной крошкой, и был стеклянный лабиринт, по которому брела жрица. Прозрачные стены уходили вверх сверкающей, гладкой, безупречной поверхностью. Такхизис иногда рисовала на них несколькими росчерками образы дорогих (дорогих! Единственных, о ком думала жрица, вспоминая о богине) ей людей – уходящих вдаль, не отзывающихся, чужих.

Сутулая фигура Маджере, достоверная, далекая. Он идет по тонкому насту, проваливаясь иногда по колено, весь завернут в черное, а ноги босые и уже белые.
За стеной – руку протяни – малышка, чернокудрая, солнечноглазая, серьезная, сидит в наметенном вокруг сугробе, обнимая яйцо в полсебя, и уже не дрожит даже.
Снова Маджере. Теперь в алом, единственная рябинная ягода в зиме. Улыбается. В глазах трепещет тепло, протягивает руку – та оказывается снежной, а весь он – статуя, и только свечки в выдолбленной льдине.
Девочка касается плеча обессиленной Крисании. Смотрит своими удивительными глазами, трет красный опухший нос, и снова разражается слезами, убегает, скрывается в метели.
Маджере. Черный, а по подолу звезды. Она не видит его уже, просто знает. Дочь, потерянная, заблудившаяся, проваливается под снег по пояс и недоуменно поводит руками. Маджере. Кашлет, падает, краснота течет и застывает. Ребенок. Распахивает глаза, говорит, не узнает. Маджере. Снова дочь. Слепо ощупывают друг друга, бормочут, кричат, не видят, не слышат. Дочь-Маджере. Дочь Маджере. Смех Госпожи, громкий, живой, холодный и острый – вся душа-стекло, вся призрачная и настоящая.

Отредактировано Takhisis (Сб, 23 Сен 2017 23:35:13)

+2

4

...но девочка и мужчина застывают вдруг на месте, постепенно истончаются, становятся прозрачными. Лед.
Но комната начинает терять очертания... расползаться, рассыпаться мелкими звенящими осколочками (или это звонкий, почти-радостный смех?) под ногами Крисании. А осколки дробятся и дробятся, пока не превращаются в идеально ровную поверхность под серым открытым небом. Стекло.
Или это они стекло, а все вокруг лед? Непонятно. Ничего не понятно!
"Это я. Я такое с ними делаю", - мысль навязчива, когда стоишь и смотришь, как превращается в ледяную пустыню все, что дорого. В самом деле; она посмела связаться с Такхизис, и цена за это... высока.
"Ха-ха, - чужой голос, чей-то голос. Принадлежит ли он той, кто смеялся? Или нет? Он другой, но сколько ликов у Всебесцветной? - Нахальная девчонка взяла на себя слишком много... снова! Вы только поглядите на нее, сколько она о себе думает! Повторяешь ошибку, глупенькая девочка Крисания? Что ж... Смотри теперь! Смотри!"
Только в глубине души все равно не жалеет, и хоть боится, хоть, кажется, сама скоро разобьется на такие осколочки, но знает, что права. А раз так, не вправе останавливаться. Не вправе. Изо всех сил долбит в ледяную стену, тонкую такую, прозрачную. Пробить, расколоть! Лед и стекло хорошо бьются!..
На стекле по-прежнему ни царапинки. За стеклом - неподвижно-застывший Маджере.
"Ты ничем ему не поможешь".
Неподвижная Марина за соседним стеклом.
"И ее подведешь. Уже подвела".
Нет. Крисания права. Знает, что права. И она найдет способ если не разбить, то обойти этот стеклолед. Несколько шагов вперед - и вдруг стена позади вдруг осыпается с мелодичным звоном. Крисания оборачивается. За ним - осколки стеклянно-ледяных тел Рейстлина и дочки.
Стеклянно-ледяной звонкий смех.

Крисания просыпается с тихим полустоном-полурычанием. Хорошо еще Рейстлин сегодня - в ночь, и она не с ним.
Четыре пятьдесят утра. До того, как можно будет выходить на работу, еще часа два с половиной минимум. "Прекрасные" два с половиной часа одиночества. Она встает (спать - еще хуже идея, да и не заснуть уже), пытается вытеснить из головы мелодичный ледяной звон, бредет на кухню, ставит чайник, лезет в заначку и открывает окно.
Выпускает дым в неожиданно-ясное утро. И усмехается - зло, почти спокойно, сведя к переносице брови. В этот момент она похожа не на Крисанию с Кринна даже, а на свою прабабку, ровесницу двадцатого века, которая все, что было с ней в его первой половине, встречала ровно тем же выражением лица. Крисания не собирается сдаваться.
Вымыв чашку от кофе и опустившись на колени, она продолжает просить Такхизис. Просить - предлагая свою цену.
Да, вчера она дочитала последнюю закладку в гугл-хроме. Ну, не спросишь ведь у Маджере подробностей. Да она вообще с того вечера темы его болезни избегала в разговорах с ним. Сначала искала способы - и этот мир ведь был на что-то способен. Способов не было, вообще, как сам Рейстлин и говорил, и тогда она стала читать детали и прогнозы. Да это страшнее было, чем все ужасы, что предлагала, что даже в перспективе могла предложить ее разуму Такхизис! В лучшем случае, у них оставались считанные недели. Пять. Шесть. Он маг - может, семь-восемь... едва ли. В худшем, не оставалось ничего.
Буквально.
Цена, которую она предлагала Темной богине, была... соразмерной. Дело было за "мелочью" - ее уговорить.

...И снова ночь. День, полный событий (и намеков, снова намеков, все чаще и чаще и днем тоже), пролетел быстро.
Стоило только закрыть глаза, как ее разбудил (разбудил ли? Не очень-то сон отличался сейчас от яви) шум. Сначала Крисания даже не разобрала, что могло издавать такой звук. Низкое равномерное гудение... страшное.
Она открыла дверь, посмотреть, что творилось - и на нее дохнуло жаром, как из печки. Горел второй этаж. Или третий. Или весь дом. Да нет - целый город горел, поняла она, бросившись к окну. Догорал, оплывал, как пластмасса над огнем, дома, начиная с крыш, медленно-медленно стекали крупными каплями на землю, асфальт булькал и кипел, и все сливалось в одну большую, грязно-серую лужу, над которой поднимался пар.
А она не знала, где Маринка и где Рейстлин. Почему-то не знала!

+2

5

Союз наш не на небе заключался
За сотни лет до нешего рождения
И сотни лет друг к другу мчались мы,
Подвластны этой силе притяжения

Ей говорили: ты не сбежишь, ты не спрячешься, ты не обманешь. Твоя жизнь перестанет быть твоей, тебя самой никогда больше не будет – ты станешь слугой Госпожи. Но день за днем, слово за словом она продолжала взывать и просить, веруя в то, что сможет исполнить свои цели. Крисания много знала о Такхизис. Больше, чем многие жители её прошлого мира, больше, чем все в настоящем – знала, но все равно молила и склонялась, просила, отрекалась от личной пользы, жертвовала, словно это было тем, что могло бы заинтересовать Госпожу. Жрица была желанна, да, но не желаннее целого плана.
Крисания звала, помогая Такхизис приближаться к миру – с каждым вдохом, с каждым всхлипом, шаг за шагом, сильнее и вольнее становилась Госпожа здесь, подчиняя мир своим правилам. Незаметно для живущих в нем – настоящие перемены займут долгие века – но видимо для его… гостей. Если бы Крисания сейчас попросила о помощи, ей бы даже не пришлось объяснять – тьма сгущалась, бросала почти материальную тень сырого холода на мраморное лицо.

Жрица безвозвратно менялась. Иным становился даже её запах: сатиновый, текучий, свежий раньше – он тяжелел, становился слаще, гуще, исполнялся той неуловимо-мерзотной нотки смерти и гробницы, неизменно присутствующей у всех, присягнувших Тьме. Наверное, она и сама замечала это – отказывалась верить, злилась ли, но просила, понимая даже, просила, просила, просила. Звала. Приглашала.
И Госпожа откликалась. Касалась сверкающего разума нежными сильными пальцами, вырвала чужие слова из речи, не в силах пока (только пока!) заставить девчонку услышать свой голос, окутывая ту сонной ложью, создавая ей новое солнце – Её лик, новую цель, новый смысл – привести Её в мир. И тогда, несомненно, все наладится, пойдет так, как ей – и Ей – нужно. Но Жрица встряхивала тяжелой головой и забывала, принимая видения как должное. Пока еще она могла вырваться из объятий навеянного Ею сна: грубо, плебейски, разрывая хрупкое полотно сонного повествования, вынырнуть из одного кошмара – в другой.

Из огня – да в полымя? Как бы не наоборот.
Злящаяся на свое бессилие, Крисания и сама уничтожала себя, грызла, наказывала. Собственноручно устраивала аутодафе перед почтенной публикой из сомнений и страхов. Стояла в костре, холодная мраморная дева, и гордо глядела вдаль. А пламя ползло – лениво, неостановимо, непрестанно. Мерное дыхание и мерный треск, белые мушки в глазах от дыма, скребущее в горле осознание собственной беспомощности.
Алые угли, черное небо и белые звезды. 
Она не знала, где самые дорогие ей люди – не знала, конечно. «Ты сама отказалась от них», бормотали размытые видения, скрытые дрожащей пеленой раскаленного воздуха, «Ты их предала, они больше не твои». Бормотали – и таяли, разрушенные тяжелым сталистым взглядом, искаженным жаркими слезами из покрасневших глаз. Они знали – знали что-то, приходили откуда-то, и она прильнула к противно-теплому стеклу, силясь увидеть их.

А под ногами зачавкала горячая болотная вода. Все также громоздились вокруг обтянутые блеклыми обоями стены, свисал с дивана язык одеяла, трещал огонь за открытой входной дверью – а по полу ползло болото, тепловатое, затхлое, с травой и проблескивающими озерцами. Вокруг босых, проваливающихся ног уже собралась чайная лужица. Ладони Крисании коснулся мотылек с опаленными крыльями – врезался, закружился и спикировал в какие-то заросли. Травы заколыхались, блестя тонкими стеблями, и жрица шагнула к ним – непривычным, неуместным, знакомым, нездешним.
И еще раз.
И еще.
Пламя приближалось, смыкалось, обжигало нежную кожу. Но Крисания видела цель и двигалась к ней – как делала всегда, как привыкла делать, видя в этом движении единственный смысл. Оно заняло все её мысли; бесконечный бег, до судорожно сжимающихся легких, до колики где-то по внутренней стороне ребер, до опустошения мыслей – без за пучком травы сквозь бушующее пламя – через безумие разрушения к Великой Цели.
Там, где-то далеко, её ждали, её звали, а она все не успевала к затянутой в черное фигуре, такой желанной, такой незнакомой. Но пламя было сильнее; снова бессилие, горечь, слабость – не сможешь, не успеешь, видения, слова, бесконечная невозможность, замкнутость, недостижимость. Не сможешь, не успеешь, не поможешь, отдайся, забудь, останься – до мутного сырого утра, затхлого, душного, до самого мучительного пробуждения.

Жар остался в горле Крисании как царапающее, болезнетворное напоминание о ночи.

+2

6

Мир менялся на глазах.
Зов стихий в людских сердцах
Посеял первобытный страх, посеял страх.

Бросить все. Отказаться, отступиться... отступить!
Жаркий воздух обжигает, под ногами вязко булькает горячая - ровно на пределе того, что возможно физически выдержать - болотная жижа. Каждый шаг - глубже дно, гуще грязь, медленнее ход. И совсем рядом гудит, обещанием близкого ужаса, пламя.
Остановиться. Шагнуть назад. Позволить страху, инстинкту самосохранения наконец, взять верх. Только одно движение назад, или хоть в сторону, главное не вперед, больше не вперед...

Впереди - фигура в черной одежде среди рыжего огня. Фигура с желтой, а в отсветах казавшейся оранжевой кожей, вокруг которой клубится черный дым. Впереди, в рыжем и черном, один из двух; а второй в городе нет, вторая далеко. И поэтому... другого направления не существует для Крисании.

И она двигается вперед, медленно двигается, вязнет в болоте, теряется в испарениях, и уже забывает, кто именно ждет ее впереди, кто он - и кто она; знает только одно - надо идти; а потом болото охватывает огонь, и надо не идти уже, а бежать, все еще проваливаться в жидкую грязь, обжигаться с каждым вдохом, чувствовать, как тлеет одежда, как потрескивают волосы, и все же не останавливаться. Забывает его имя, свое имя; забывает все, но бежит через горящий город, к нездешней траве, мимо оплывающих стен пятиэтажек, мимо превратившихся в испаряющиеся капли машин; все это уже выше того, что можно выдержать, но пока она еще не упала, а значит...
Все, что угодно можно забыть. Но нельзя - направление. Нельзя - цель.
Ей нужно вперед, и злость накатывает, горячая, как все, что вокруг. В этот раз комком пусть сворачивается у края пропасти, и ждет, кто столкнет в нее, кто-нибудь другой! Не она! Не они!
Не успевает.

Утро наступило хреновое, как всегда в последние дни, и куда хуже, чем вчера. С каждым днем переходить к повседневности, обычной жизни, становилось сложнее. Бодрая мелодия имперского марша на телефоне, которая раньше выдергивала из сна быстро и безотказно (да еще и хорошим настроением снабжала обычно), теперь будто вытягивала откуда-то...
"Из болотной грязи".
Крисания разлепила-таки глаза, отключила будильник, уставилась в потолок. Похолодало на улице, что ли? Проснувшись еще немного, и окончательно осознав, что вообще вокруг происходило, мысленно обругала... все, включая себя, последними словами. Ну это ж надо было ухитриться, в начале учебного года так простыть! Уже не говоря... а Рейстлин?! Его-то заражать вообще было нельзя! И прерывать с ним общение на несколько дней тоже совсем не хотелось.
Бывшая жрица была жрицей именно бывшей, поэтому поступила так, как поступил бы любой человек двадцать первого века - позвонила на работу, отпросилась на два дня (находясь на хорошем счету у директора это можно было, в общем-то, и без официальных бумажек), откопала в шкафу то, что у нее было от горла и температуры, и осталась дома... вспоминать увиденное ночью. Лучше бы на работу, честное слово.
... вспоминать. И продолжать звать. И, просить.
Крисания понимала и сама, что что-то неуловимо меняется вокруг... или, скорее, в ней. Понимала. И... принимала. Другого выбора у нее все равно не было.
Когда Маджере позвонил (днем уже) и довольно настойчиво позвал ее с собой в Петербург (что-то по поводу его исследований), она не то, чтобы была в порядке, но присоединиться к нему вполне могла. И разговаривать вслух, в общем-то, тоже. А вот за него переживала, и настойчиво пыталась перенести все это дело на другой день, объясняла ситуацию.
Рейстлин, однако, настаивал, и они поехали. В конце концов, она просто держалась от него на некотором расстоянии, не прижимаясь и не садясь вплотную... да и сомневалась она, что этим можно заразить. Уж слишком отчетливо утро продолжило то, что было во сне.

День был странным, день был полным невозможного, сложного, совсем запутанного, но за ним все равно пришла очередная, неизбежная ночь.

...снилась ей квартира Рейстлина. Спокойная, по-своему уютная и удобная, очень напоминавшая Кринн, в темных тонах оформленная. Только что-то в ней было не то.
Стены странно поблескивали в свете настольной лампы, будто
(желудок живого существа)
они были сделаны из темного шоколада. Странная ассоциация... и первая еще более странная. Откуда это Крисании было знать, как выглядит желудок живого существа? Колбы на столе переливались (карамельными) веселыми отблесками, бумаги ловили свет мелкими гранями, будто состояли из... Из сахара? Бред.
И плед на кровати. Тонкий, тонкий запах - не трав, не позднего холодного лета, с которым ассоциировался Маджере, а чего-то настырно-сладкого, настырно-веселого, как навязчивая песенка, как...
Поддавшись внезапному порыву, Крисания лизнула листок с исследованиями мага. И прислонилась к гладкой, очень гладкой (стенке желудка) стене, потому что иначе тут бы на пол и села. Листок был... сладкий. И вдруг очень отчетливо поняла, что теперь, когда она знает секрет, ее... съедят. Не ведьма придуманная, как в старой сказке, не призраки, а нечто более реальное, более страшное...
Комната поняла ее. Поняла, что она теперь знает. И начала медленно, еле уловимо, но неуклонно изменяться, как изменялась и сама Крисания. Терять форму. Искажаться.
"Нечто куда как более реальное".

Отредактировано Crysania (Вт, 3 Окт 2017 16:01:57)

+3

7

Забирай! Забирай!
Пропади оно пропадом!
Звенит на ветрах из травы тетива –
Забирай! Забирай!
Крылья вспыхнули золотом,
Да остались в крови рукава…

Жрицу хотели забрать из Её рук – куда там! Девчонка, упорная, поджимала синеватые губы, и верила – в Неё, в себя, в цель. Верила – и звала, уже не специально, просто существуя, освещая её дорогу угасающим сиянием нетронутой души. Истинно-светлая, что взять уж – опороченный разум в противовес кристальной чистоте, умная-разумная, потерянная, потерявшая.
Снова – упорная.
Торжествующе улыбаться – сладко. Губы изгибаются, поджимаются пальцы, перебирающие маковые лепестки, а где-то чуть ниже солнечного сплетения, дрожит и глотает оранжевые календулы всхлипов все еще – навсегда – светлая жрица.
Вокруг неё все дрожит и трепещет от какого-то материнского счастья обладания и сохранения. Она – Её, сладко, до слащавости, до песчаного хруста на зубах, сладко, неуемно, беспрекословно.

Жрица как будто не признавала – оглядывалась, трогала, бросалась что-то лизать – ну хорошо, детка, держи, - и ужасалась. Сама создала себе кошмар и плещется в нем, мошка в сиропе, бабочка в соке. Такхизис коснулась ладонью под грудью: пусть и не физически, но жрица тут. Давно прошедшее ощущение кого-то иного внутри. Да, Дочь Палладайна – ещё дитя; пусть в том мире она сама уже мать, и пусть прожила уже с треть отведённого ей срока – она ребенок, девчонка. Ей нельзя лезть во взрослые темные игры – отравится и…
Ухмылка Властительницу раскололась экстатическим оскалом: Крисанию, детски хрупкую, тонкокостную, все еще сжимающую сахарный лист, вырвало. Стекли буроватые, махровые нити – увядший амарант? Невозможная ерунда! – брызнуло на белое жреческое платье.
Да остались в крови рукава…
Опаленное, промокшее, пропитавшееся тающим сахаром, обрызганное жидковатым цветочным – оно раскучерявилось полосатой гвоздикой, дешевым, ненужным зимним цветком. Жрица согнулась в лихорадке; благодарно коснулась руки – теплой, мягкой, сильной, обнявшей за плечи в ту минуту, когда она осталась одна со своим страхом – и услышала голос. Уверенный, сильный, повелительный:
- Ты хочешь слишком многого за свою цену.

И Она отступила обратно в сахарную тьму, оставив какой-то слишком уютный, жгущий этим уютом след на мутно сереющей в рассеянном свете коже. Крисанию вывернуло снова – и снова: Она – Королева – желала наблюдать бессилие, беспомощность, невозможность ответить и назвать новую цену – торг не состоится, если одна из сторон будет молчать. Голос Её же – везде, отовсюду, гудел, расщеплялся, невнятно грозил: давай же, жрица, желала владеть моей магией – твори, пока можешь, пока Он жив, пока есть смысл, пока тебе есть, что мне предложить – я заберу своё сама, придет лишь срок, и ты не сможешь жить, твори, пока твоей души будут касаться мои руки – отовсюду, но не изнутри; внутри тихо, словно выложено мхом, там, где должны звучать молитвы….
…. Звучал сияющий смех. Внутри, наконец, без остатка, почти уже тьма – сорваться лишь в пропасть, в Бездну, поклясться в верности и получить Силу, всего-то лишь, девочка, выбери.

Крисанию бережно, словно куклу, подняли. Длинный подол, сероватый, липкий, мазнул по цветочной кашице, закраснел. Вокруг все в цветах; они устилали пол, столы, стоят в колбах, плавают в отражениях – хватай – не хочу, вдыхай, глотай, все они в сахаре и карамельных подтеках.
- Ты не сможешь. Ты не сможешь шагнуть во Тьму одна, - Она напротив, в тени, даже рассеянный и отраженный свет не смеет коснуться Властительницы. Крисанию снова складывает в рвотном позыве.
Она зажмурилась, унимая бунт внутренностей, и почувствовала присутствие Тьмы рядом – не напротив, за собой, вокруг себя, заботливое, пуховое одеяло, не чета холодному матовому металлу напротив. Обняло, прижимаясь теплой грудью, и горло снова сжала когтистая лапа.
Госпожа глухо хмыкнула.
А в ладони вложили плотные гладкие стебли, и режущие пластинки, и круглые шарики – каллы, клевер, трава, сжали чужой, но своей рукой, той же самой, что шарит сейчас по спине, по груди в поисках уязвимого места. Напротив – те же самые руки, лапы, формы нет, есть тьма, желающая безоговорочную верность. Ей нужны – другие! Ветви самшита, желтая мелочь утесника, солнечная пыль руты – но дурман сильнее.
- Или сможешь? – в голосе сквозила насмешка, - Одна лишь клятва, и мы сделаем все для него – ты хочешь этого?
Госпожа замолкла, любуясь делом рук своих. Тени сжимали свой круг плотнее. Не было видно уже плывших в дальнем углу прядей калины, тяжелел лилейно-лаймовый, тошнотворный аромат.
- Несомненно, хочешь. Но – знаешь, ты бессильна одна, - сожаление? Игра преломленных звуков, -  Ты должна найти себе… Помощь. Душа твоя пропитанная тем миром, - Госпожа выдохнула брезгливо, - ты не принадлежишь Кринну больше, и совсем уже не так ценна.
Крисания вскинулась, имея лишь возможность гневно сверкать глазами – каждое слово исторгнется новым потоком разлагающихся лепестков, каждый лишний вздох – шевеление крупной кисти между легкими. Её руку подняли, цветы качнулись – и? Что хотела она? Вручить Госпоже белоснежный символ? Разжать непокорные пальцы?..

Она не успела. В дверь затрезвонили, настойчиво, неуместно, и звонок проник в сон, нарушил его течение – белые цветы обернулись зажатым одеялом, а лилейно-дурманный дух остался.
Крисания устало натянула маску Кристины, вышла, когда вернулась – а тяжелый, концентрированный пряный запах никуда не делся.
Пол был усыпан лепестками – зубчатыми, махрящимися, белоснежными, желтыми – все гвоздика, игольчатая, свежая, неувядающая.

А в подреберье все свело – холодом, призрачностью, до Тьмы перед глазами и онемения – губ, горла, сердца.

+2

8

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.
Сладость - отвратительная, приторная. Липкая... тошнотворно. В самом что ни на есть прямом смысле. Согнувшись у гладко-шоколадной стены, Крисания содрогается всем телом, выплевывая из себя, изнутри... цветы.
Вот цветы и становятся последней каплей. Ее ночи давно ушли за грань нормального, за пределы разумного, но цветы! Какие нахрен цветы?! Откуда?! Обхватив себя руками, чья-то (ничья!) жрица сползает на пол, садится на корточки, сжимаясь в комок, дрожа от холода, ужаса и дикой ненормальности. А вокруг, под ногами, на платье - цветы, цветы, мертвые цветы, убитые, прогнившие цветы, воплощение мерзости.
И в этот момент чья-то рука - сильная, теплая, но не согревающая - обхватывает за плечи, и Крисания... слышит.
Впервые слышит ее голос.
- Ты хочешь слишком многого за свою цену.
"Этого? Мало?! Но что... что я могу еще тебе дать?!"
А ведь не сказать, не произнести ни слова вслух, просто не выговорить физически, да и не сосредоточиться, потому что со всех сторон - ледяной, грозный призыв собраться; о времени, которого так мало, так отчаянно мало ("а то я не знаю!") - безжалостное напоминание.
...И не упасть. Ее поднимают - аккуратно, бережно... как неживую, красивую статуэтку, забавную безделушку, и Крисания отчетливо осознает, что вся она - со своими мыслями, волей, желаниями - не более, чем игрушка для Великой и Темной. Что же! Ладно! Пусть даже так. Но еще Крисания знает только одно: больше никогда она не будет сжиматься в бессильном ожидании темной судьбы. И если должна встретить... что угодно, встретит прямо и глядя в глаза.
- Ты не сможешь. Ты не сможешь шагнуть во Тьму одна.
- Я смогу! - усилием всего, что осталось от ее воли подавляя желание снова вывернуться наизнанку, скрипя липким сахаром по зубам, выкрикивает громко, вслух.
И снова тепло вокруг, будто от одеяла - успокойся, девочка, поддайся этому теплу, оно тебя задушит прямо тут, но согреешься, да; признай, что ни на что не годишься. И цветы в руках... не нравятся Крисании эти цветы, да где силы взять, чтобы отбросить? Нет сил, нет ничего. Только голос - снова простым слухом воспринимаемый. Уже простым слухом.
- Или сможешь? Одна лишь клятва, и мы сделаем все для него – ты хочешь этого?
Тяжелый, душный аромат в горле, и не ответить, не подтвердить. Впрочем, она, богиня, и так все знает.
- Несомненно, хочешь. Но – знаешь, ты бессильна одна.  Ты должна найти себе… Помощь.
"Я... не... - с трудом пролезают мысли сквозь липкий дурман, сквозь засилие цветов, сквозь голос той, кого она наконец дозвалась. - Не... Бессильна!"
- Душа твоя пропитанная тем миром, ты не принадлежишь Кринну больше, и совсем уже не так ценна.
Лепестки ненужных, липучих соцветий во рту, в зубах, в желудке и, кажется, в носу тоже. Везде. Каллы, дурман, клевер, еще что-то, чего ей не отличить даже. Тут другое нужно... Не это. Другое. И хотя бы... сказать!
Нет.

Дверной звонок разрывает сон, разрывает связь. Поверка показаний счетчика. Мужчина в заношенной форменной куртке не видит цветов, не чувствует странного запаха. Он видит только бледную вымотанную молодую женщину, безразлично окидывает ее взглядом, получает свою подпись, уходит.
А Крисания, закрыв дверь, опускается в лепестки гвоздики, которых столько, что по щиколотку, и начинает смеяться дико, сначала беззвучно, а потом и вовсе вслух, то ли рыдать, то ли все же смеяться, закапываясь лицом в ненавистные цветы. Показания счетчика!
Замолкает постепенно. Страшно. Холодно. Пусто. Сил подняться с пола нет, да и зачем? Куда ей идти?

Лишайник опутывает ее, лишайник - выращенный им собственноручно - прижимает ее к полу, прорастает через нее, в нее. А сверху нависают ивовые ветви, не тенью, не покоем. Они лезут в глаза и уши, в рот и нос, стремясь разрастись там, захватить, уничтожить как личность, сделать никем, пустотой...
Ледяной мох под ледяной ивой.
Ледяные все еще сладкие лепестки гвоздики.
Крисания не знает, во сне это или наяву - уже не знает. Но где-то далеко впереди видит - сильные, колючие ветки шиповника с живыми ярко-розовыми цветами давят, душат алые анемоны. Только это осталось.
Только это важно.
Ее уже не волнуют незабудки и утесник, алые розы и кисти амарантов. Наплевать на лишайник, пусть это и он его сажал. Наплевать на иву. И на россыпи гвоздики, и на ледяной ужас, да на все, кроме этой вот, единственной картины: цветок шиповника сильнее анемона.
К чему этот цветочный базар, Крисания не понимает до сих пор. Но если будущего у нее нет, то Задача осталась. Ради этой задачи она сейчас и идет вперед - к той далекой, и, кажется, отдаляющейся с каждым шагом картине. Ради чистой Задачи, уже не приправленной желанием собственного, простого, человеческого счастья. Оно отброшено - что ж; зато Цель стала кристально ясной. Ни мысли о себе.
Идет сквозь лепестки и траву, сквозь гвоздику, сквозь липкие потеки карамели и сахара, почти утопая в них, но уже не обращает внимания... Сквозь Тьму идет, которая с каждым шагом становится гуще, так что и Цели уже не видно, Крисания только знает, что она там, впереди. Знает... или верит.
- Пропитана моя душа этим миром или нет, - голос почти не дрожит и ее не выворачивает больше. То самое состояние, когда уже нечем. - Это ведь я была у тебя в Бездне, и я покинула ее. А после этого осталась верховной жрицей твоего брата. Неужели не хочешь забрать меня теперь насовсем? - У Марины хороший отец, хорошая бабушка, а у Рейстлина нет никого, кроме нее. Не отступит Крисания. А надежды на долгую и счастливую жизнь все равно уже нет. Страшно сказать следующее? Нет почти. - Бери живой, вместе с телом. Делай со мной что знаешь. Только...
(цветы шиповника)
- ...на единственный раз дай мне силы жрицы. Не навсегда. На один раз. Больше мне ничего не надо.
Помощь. "Найти помощь", говорила владычица. А вот про помощь Крисания не понимает. Кто или что может ей помочь?
- Какую помощь найти?
"Я одна, владычица, тебе ли не знать!"

Отредактировано Crysania Tarinius (Ср, 25 Окт 2017 17:03:26)

+2

9

Мой нежный цветочек...
Откуда в тебе такой свет?
Сломав тебя трижды,
Я точно узнаю секрет
Мой нежный цветочек...
Откуда в тебе столько счастья?
Мое любопытство
Тебя разрывает на части

Слишком!
Слишком решительная, слишком сильная, слишком самоотверженная, слишком упертая, слишком каноническая, слишком светлая – вся эта девчонка слишком и чересчур, до приторности и неверия. Так не бывает, такими – не бывают. Но она есть.
И есть – снова слишком. Стремиться, рвется, сама уже удерживает связь между ними, цепляется за обрывки, оставшиеся после грубого перерывания нити сна, спряденной Госпожой, и творит – своё. Она мастерица красивых и емких образов – чего еще, впрочем, ожидать от верховной жрицы – и мастерица кошмаров. Пока что своих собственных, но если её обучить… Госпожа вновь бросает быстрый взгляд в сторону бредущей навстречу видениям женщины. Тонкая угольная бровь приподнимается. И все-таки, раздраженно дергает уголком чуть приоткрытых губ Такхизис, она хороша.
Слишком хороша!

Лишь ярче сияет, когда угольные пальцы Тьмы начинают смыкаться, смеет не дрожать и не отводить взгляда, смеет не прикусывать острый дерзкий язычок, обращаясь к Ней – напоминать о минутах слабости! Минутах проигрыша! О времени, когда честолюбивый мальчишка, которому весь светлый и нейтральный пантеон благоволил, сумел сравняться с Ней и бросить вызов! Напоминать – об утерянном шансе.
Больше всего Госпожа ненавидит упускать возможности. И Маджере. И пресветлого братца.
И жрицу – теперь – потому что она в себе воплощает все три единицы ненависти. Слишком – даже в ненависти слишком! Неправдоподобно!
Госпоже часто доводится лгать, но самой себе… Редкость.
Её Величество в восхищении.

Сипло, сильно:
- Неужели не хочешь забрать меня теперь насовсем? Бери живой, вместе с телом. Делай со мной что знаешь.
Такхизис распахивает опалесцирующие глаза. В них – весь блеск мира, сияние всех некогда живых душ, блеск драконьей чешуи под лунами, все возможные драгоценные цвета и цветы. В них – ошеломление. Она смеет!.. Смеет. Давно пора привыкнуть. Слишком уж она… смеющая.
- Только на единственный раз дай мне силы жрицы, - здесь Она уже не может сдержаться. Как просто все у девчонки! Служить две жизни свету – и, единственный раз преклонив колени перед Тьмой, стать её аватаром в задыхающемся сером мирке. Госпожа смеётся, и смех её в созданном Крисанией сновидении рассыпается нежными, просвечивающими сердечками лепестков шиповника. Они стелятся шлейфом за ней, облекают своей шелковистостью, гасят дурман – становится свежо, легко, и богиня поводит плечами, словно сбрасывая плащ перед тем, как склониться к миниатюрной жрице.
- Ты нравишься мне, - медово, густо, доверительно, не таясь, и голос словно бы течет, золотисто отражаясь в круглых сталистых глазах, - но ты верна лишь своем сердцу. Как могу я, - она выдыхает это «я», восхищаясь его звучанием, его значением, наслаждаясь значимостью, - дать тебе такую силу? Ты следуешь лишь за тем, что кажется верным ему.
Повинуясь короткому гибкому жесту, лепестки взмывают с тем, чтобы выстроиться в хорошо знакомый силуэт. Тонкая шея и длинные патлы, паучьи пальцы, неизменный посох и надменная кривая ухмылка. Он зовуще протягивает руку – и разрушается, стоит лишь призвавшей воспоминание к жизни силе вытечь. Было бы все так просто – слишком просто!

- Не навсегда. На один раз.
Она, кажется, не видела даже затеянного ради неё представления. Она – упорно сжав губы-бутончики сирени – в упор глядит в лицо Госпоже. Слишком! Она, человек, смотрит в глаза Госпоже Тьмы и не просит – требует! Её силу. Её умение. В душе Властительницы вскипает гнев – давний, воинственный, деятельный, и на лице выплавляется гибкая, клыкастая улыбка.
- Безумная, прекрасная девчонка, - восхищенно шепчет богиня, - и почему же ты обратилась к моему братцу? Твою бы силу – мне, мы вместе стали бы легендарны, непобедимы! Ты, верно не помнишь сестру твоего мага? Она была прекрасным полководцем… - Крисания наверняка не понимает, что зародилось в уме Госпожи, но перечить не смеет, - О, как она помогла бы нам – трое высших женщин на Кринне!
- Какую помощь найти? – заторможенно, но с готовностью отзывается сновидица, и думает – громко, отчаянно, потерянно – я одна, одна!
- Ты, - бархатисто и снова медово, все так же восхищенно, - станешь моим эмиссаром, - слова падают сахарными каплями, а теплые сильные пальцы ложатся на впавшую, шелушащуюся от частых слез щеку, - Ты расскажешь своему Миру обо мне. Ты сделаешь так, - лицо жрицы берут в чашку ладоней, словно оно может треснуть от следующих слов, а Госпожа этого не желает, - чтобы обо Мне узнали. Чтобы оно Мне говорили. Чтобы Меня любили – и ждали.

Невозможное и невероятное, как любая магия на Земле, задание. Впрочем, если жрица сможет, то даже после предательства – а в том, что жрица не останется ей верна, Такхизис не сомневается – у Неё останется путь в этот Мир. Госпожа улыбается ей всё так же клыкасто, открыто, и склоняется, чтобы легко коснуться бескровных губ.
Крисания исчезает из своего сна, как пустынный мираж. Медленно растворяется и созданная ею – невероятный все же талант! – иллюзия. Госпожа задумчиво поводит по остаткам материи рукой, на которой еще ощущается призрачно нежная, девичья кожа Крисании. Внутри беснуется, фейерверками расцветает дурной и беспочвенный гнев. Она может чувствовать себя отмщенной – но хочет ли? Сломав тебя трижды…
Она решительно размывает остатки сновидения. Пока жрица взывает к Ней, ярость от этой слишком-девчонки не утихнет и не уймется.
Уж слишком она… Слишком!

+2

10

- Ты нравишься мне.
Почти по-настоящему искренне, тепло. А вот шагнуть бы к ней, довериться бы, поверить. Ага.
- ...но ты верна лишь своему сердцу.
"И потому, госпожа, - Крисания не смеет прерывать, но думать невозможно запретить человеку. - Именно потому я смогу стать жрицей тебе. Я верна своему сердцу больше, чем... даже... Паладайну". - А владычица не о том, она о другой стороне ситуации говорит.
- Как могу я дать тебе такую силу? Ты следуешь лишь за тем, что кажется верным ему.
"Нет".
Отвечать вслух жрица не может сейчас, не против же воли Такхизис; а вот каждая мысль - ответ.
"Нет. Он не дал бы мне звать тебя. Я сама пришла. Ради него, но сама. Я следую за тем, что верным кажется - мне".
Силуэт из лепестков... Слова Владычицы про Кринн, про то, что могло бы там быть. Таринская слушает внимательно, но... какой в этом толк?
Кринн далеко, а времена еще дальше, а они ведь здесь и сейчас.
Однако, молча и с почтением слушает.

А потом... потом Темная госпожа говорит о той самой "помощи".
- Ты станешь моим эмиссаром. Ты расскажешь своему Миру обо мне. Ты сделаешь так, чтобы обо Мне узнали. Чтобы обо Мне говорили. Чтобы Меня любили - и ждали.
И пока жрица молчит, ошарашенная, Темная Владычица легко касается ее губ, и - исчезает, не дожидаясь ответа.

Открыть, значит, для Такхизис мир. Подготовить, соответственно, для нее почву здесь.
Что я могу - ради моей любви?
Ради Рейстлина Крисания может пожертвовать собой, это так. В любом варианте (страшно звучит, но факт); она живой в Бездне готова остаться, в полной воле Такхизис, лишь бы... вышел толк. А вот другими? Их душами, их светом - может ли? У нее вообще-то даже есть идея. Она ведь учитель, и дети ее слушают, уважают. Вот оттуда можно и начать в теории. Она сможет провернуть это аккуратно, осторожно, чтобы ее не приняли за сектантку или сумасшедшую, тонко, год за годом готовить души детей к тому, чтобы они раскрылись богине Тьмы. При некотором содействии этой самой богини... к выпускному как раз, не все, но некоторые...
"О чем я думаю?" - Крисания застывает в ужасе. Детей - готовить к приходу Такхизис, лично толкнуть самых лучших, самых впечатлительных во Тьму? Детям - в души и умы мрак?
Недопустимо! Невозможно! И просто преступно.
Но. Но Крисания вспоминает все недавно прочитанное, и думает о том, что подвергать этому Рейстлина, если есть шанс спасти - преступно тоже.
Как легко было в Бездне!
Легко? Было в Бездне?!
Нелегко. Но решения были однозначны и просты.
"Боль твою и смерть, все на себя возьму". А как насчет переложить на других, светлая Крисания, порядочный и честный человек, учитель Кристина Дмитриевна? Как насчет такого поворота?!

Крисания не знает. Она вообще ничего не знает, даже чем занять себя в этот пустой и бессмысленный день - на работе ее пока не ждут, да и куда ей на работу - пугать детей? С чего-то она делает дома генеральную уборку, драит люстры, вымывает с порошком пол - только так, кажется, можно отделаться от цветочного запаха, который все еще стоит... везде. Перестирывает все шторы и покрывала, вычищает то, до чего обычно не доходят руки, и моет окна. Так проходит день и вечер.

А потом снова наступает ночь.
Сегодня в ее сне нет Рейстлина, нет Марины, и даже нет как таковых кошмаров, как в предыдущие ночи. Есть только... воронка. Большая, глубокая воронка, и еще пепел. Это не страшно.
Просто весь мир сгинул в огне и покрылся стеклянным льдом, просто весь мир, все, что было дорого, задушили и  сожрали хищные цветы, а потом тоже сгорели. И осталась только воронка, засыпанная пеплом.
Все, что Крисания любила, все, что было ей дорого
(все, кто были дороги ей)
стали частью этой огромной воронки. Где-то здесь, перемешанные с остатками цветов, родного города, весеннего неба и летней травы - Рейст и дочь. Пепел был сухим и одинаковым, от чего он остался, невозможно было разобрать. Да и смысл разбирать, если...
В мире не осталось никого. Только она одна, да еще богиня Тьмы.
И зачем ее снова надо звать, Крисания не понимает. Все равно все бесполезно. Никакого толку нет. Ее зов либо не слышат, либо просто не откликаются на него, ну и сколько можно звать? Ей хочется тоже сползти в эту воронку, превратиться, слиться с пеплом. Раз они, то... и ей тоже, наверное, пора.
Когда-то она обещала себе не сворачиваться у края Бездны, но сейчас она испытывает именно это самое чувство, и никак, совсем никак не может из него выбраться.

Крисания понимает, что надо звать Такхизис, надо решать задачу, но сил нет.
- Владычица... - пытается все-таки она звать, но получается... совсем не как в те дни. И все же. Все же! Как сдаться?! - Владычица Такхизис! Я... я стану твоим эмиссаром, но я ведь не успею. Времени у меня совсем нет.
Сползти бы вниз.

+2

11

Я видела это во сне:
Как цветы умирают в огне,
Пепла легкого лепестки
Распадаются на куски…

От девчонки уже осталась одна большеглазая белёсая тень – и та мерцает, если смотреть через уголок глаза, словно не определилась – тут она еще или уже нет, и она ли она – или нет? Вся «или», не тут – не там, чистое, до вывернутотого наизнанку, всем миром наружу, тела чистое, дистиллированное, вытопленное из тысячелетнего кристального льда, просачивающееся через железо, все еще холодное и звездно-прозрачное ни туда и ни сюда, не отнять и не прибавить.
И в руках тоже не сжать – а что сделаешь ты чудной чужой иллюзии? Чужому целому миру, готовому рухнуть самому себе на голову – и уже где-то в собственном воображении давно рухнувшему, погребшему под самим собой самого себя и оставшемуся одному? Вменять вину казнившей себя за несовершенный поступок!

Такхизис смахивает видение прозрачной пленкой третьего века. Картинка восстанавливает свою целостность, и никакие уже юные и трепетные миры не пытаются воплотиться в молодой жрице и ею же повиниться. В голове колышется муть, на безвольно замершую Крисанию неохота смотреть – уже не от абсурдности, а как если вдруг стала одной из тех, кто впервые родился на Земле, там же и умер – насовсем, без выбора – и теперь заблудший призрак бился в границу чужого царства.
Чужого. Чужая, она – чужая, Она – чужая, и ни одна из них…

- Даже не попыталась, - горечь слов почти настоящая, пепельная. Где её отчаянное безумие, зов из последних сил и сверх них, где это её восхитительное, дурное следование за Целью, где готовность насовсем, до конца, феерически верно, бесхитростно и честно? Растаяло и угасло, стоило лишь какой-то трудности вскинуть морщинистую, клочьями лысую башку. Темная Владычица почти оскорбленно, драконьи, фыркает, и поднимает в воздух своим дыханием сажевую кутерьму. Та – лишь только этого и ждет, бросается бормотать и убеждать, как именно она – он, они, те, кто был когда-то этим пеплом – достоин жить и быть. Быстро, стрекотливо, до неверия убедительно, отчаянно, словно бы это последний шанс и больше никого не осталось, кто мог бы помочь, и…

Все они – один голос. Все они – разные вероятности. Крисания пришла бы к ней, несомненно, родись она здесь хоть на тысячу лет позже – узнала, услышала, прочитала бы, и снова – пала бы на колени и воззвала, мучительно, противясь своей сути и призванию, просила бы – о чем? Просила бы! Ворочала бы чужими, слишком эмоциональными, слишком громоздкими словами и именами, но – просила бы за него. И все-таки…
- Даже не попыталась! – гневно, непонимающе, Госпожа скользит по болтливому пеплу, - Бесценный день жизни – его жизни – ты потеряла, сидя взаперти, и плачешься теперь, что у тебя нет времени?!
На серые руки жрицы оседает серый же пепел. Гладкое и рыхлое, упругое и хрупкое, мертвое и… Мертвое. Дистиллированное, ледяное, чужое – жрица слаба, жрица больна, она близка к тому, чтобы сдаться – и уйти. Госпожа кривит губы, едва слышно, озлобленно шипя. Вот поэтому она и оказалась в объятиях братца, напоминает она себе, он всегда прибирал к себе болезных и несчастных, даром что тогда она была горделива как Маджере. Боги знали, боги всегда знают.
- Ты должна начать. Ты должна была хотя бы начать! – её речь все меньше похожа на человеческую, не умеют люди ты самозабвенно шипеть, - ты должна доказать свою полезность.

Глухо, резко, бесполезно. Девчонка глупа, но не дура – она знает и знала, чего от неё хочет призванная богиня. И чем она за призыв может поплатиться – кроме чистоты и невинности.
Жизнь Крисании сейчас буквально зависит от мушек, роящихся перед глазами Госпожи. Её словно тянет куда-то – от жрицы подальше, но в то же время – и не в другой мир. Не желанием бежать, а словно… Собственным маяком? Чем бы то ни было, оно сейчас не давало достичь той степень концентрации силы и сознания, чтобы прервать нить этой насквозь пресветлой, наивной, прекрасной – и слабой девчонки.  Впервые в этом мире Владычице не до наблюдения за тоном вздохов жертвы – удержать бы в когтях саму её.

Я учусь грустить, улыбаясь
Слишком много печальных историй
Разветвляясь и пересекаясь
Все они ведут в крематорий

+2

12

Даже не попыталась.
Да.
Только у нее дни, а нужны года, и пусть это звучит как оправдание, но оправданием не является, и Крисания знает, знает это! "Попытаться"? Что - попытаться?! Укоризненный, гневный, шипящий тон госпожи заставляет подняться, сбросить морок. Рано, рано она задумала сдаться! Если она сдастся, кто останется?!
- Что попытаться, владычица? Что - начать? - слова не нужны, Темная госпожа и так отлично ее слышит. - Я выполню твою задачу! Выполню, но на это нужны годы. А у меня дни! Если я выйду на улицу, и начну проповедовать твое имя и твой приход в этот мир, я быстро закончу в местной психбольнице, а тебе ведь не такая слава в этом мире нужна. Я сделаю все, Госпожа! Я начну с того дня, как выйду на работу. Ты знаешь, что я задумала! - Наверное, знает. Мозг и воля Крисании сейчас открыты Такхизис. - Дети - будущее этого мира. Их я смогу привести к тебе!
Но, владычица! Зачем мне это все, если не для...

Нет нужды договаривать. Нет необходимости. Опять же, Госпожа и так все знает, и понимает прекрасно, о чем Крисания говорит. Да и все про нее понимает. Отчаяние, злость, крайнюю решимость, которая и толкнула - светлую - сюда. Впрочем... Понимает ли? Видит, да, а вот... понимает? Вряд ли!

Пепел, до того безразлично скользкий, вздымается смерчами и щупальцами, принимает формы, которые жрица потом не смогла бы ни вспомнить, ни описать, слишком страшные, неестественные, анти-естественные для человеческого восприятия. Пепел играет и перекатывается, ни на секунду не оставаясь неподвижным, меняясь, перетекая из одной жуткой формы в другую, искажается, издевается над самой геометрией и самими законами природы, потому что не должно то, что есть в этом мире, вот так выворачиваться наизнанку... Это уже мир другой играет, это с иного плана, с одного из тех, где нечего делать смертным.
Пепел засыпает ее, а ей... ей уже удается стоять прямо, не сползая в воронку.
А в какой-то момент все прекращается, жирными хлопьями пепел падает на кровать. Утро.
И день. Такой же бессмысленый, как предыдущий. Впрочем, нет, не настолько. Крисания ожесточенно перечитывает учебные планы, прикидывает, набрасывает, куда и как теоретически можно вставить... это. Свое задание. А вот отчаяния и безразличия больше нет. Страшно - да. А как же не страшно?
Когда на смерть идут, поют,
А перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою -
Час ожидания атаки.

За днем наступает вечер, темный, серый и тягостный. Крисания понятия не имеет, куда себя девать. Она пытается размышлять на тему "стать эмиссаром" - надо просить, надо как угодно выпрашивать у богини, чтобы она сперва дала ей силу. На разок! Ведь Такхизис не глупа, может быть, поймет и примет ее аргументы. Зачем ей эмиссар в психушке, а самом деле?
(а потом, может быть... можно и... нет, мысль о собственной вечной участи - участи прямой предательницы Такхизис - ужасает, но... хотя без "но" - ужасает настолько, что Крисания так и не додумывает это до конца)
Но думается плохо. Предчувствие... чего-то, не отпускает ее.
Наверное, сегодня все решится.
Еще чуть-чуть и решится. Крисания ощущает себя над обрывом. В этот раз, правда, она не ждет, что кто-нибудь ее столкнет туда - она готовится сама прыгнуть. Страшно, да. Только даже не за себя. Почему-то мысли о Рейстлине вызывают липкий страх. На звонок он не ответил, дома дверь не открыл, и окна - темные, пустые.
А если она опоздала?
И как узнать? И дверь ведь если что ей не взломают - она тут официально никто. Клубится из-под двери Тьма, ползет по углам подъезда, то пугает, то приманивает почти ласково - щупальцами вчерашними. Страшно, страшно... Как же страшно! Крисания сидит на подоконнике рейстлинского подъезда. Чиркает зажигалкой и думает, как дожить до утра. Утром у него должна быть смена. А пока. Ну, что ей пока делать?
- Иди-ка отсюда, пока милицию не вызвал! Ух, наркоманка! Рожа бледная, мешки под глазами! - Крисания поднимает глаза и понимает, что дедок и правда вызовет. Вот только в милиции ей не хватало общаться с Такхизис.
- Я... ухожу, да, - и уходит действительно, не слушая дальнейших речей. Что делать? Что с Рейстлином? Куда идти? Домой - невыносимо совсем.
Крисания сама не замечает, как доходит до станции. Ну, почему бы и нет. Утром можно будет навестить Маринку, и позвонить Маджере на работу, и...
По крайней мере, это лучше, чем дома. Даже на вокзале ночевать, и то, лучше.

Электричка, пустая, холодная, ползет медленно, а женщина, запахнув поплотнее ветровку и нахохлившись на сиденье, чувствует, что сейчас заснет, точно заснет. Ну, так тому и быть!
Ведь самый страшный час в бою...
Ладно! Что бы там ни случилось сегодня, она готова! Готова - и, закрывая глаза, снова зовет Такхизис. Забивая поглубже страх, и перерабатывая его в холодную, твердую решимость. Призывает Владычицу - прийти и взять свое; взять предложенное изначально, и куда больше. Она готова ко всему, и взывает к ней снова и снова, пока не засыпает, прислонившись головой к оконному стеклу.
Нечего бояться. Нельзя ей бояться. Она и... не боится, встречая сегодня Темную Госпожу, вновь открывая ей ум и душу. Эмиссар? Пусть забирает и эту цену. Иного выбора у Крисании нет:
Ты себя назвала спасителем,
Так спасай, если вызвалась!

+1

13

Стихают раскаты, и я наблюдаю последствия взрыва
Словно в замедленной съёмке.
Вибрирует воздух, дрожат и мерцают, плывут в невесомости
Миллионы осколков.

Нестабильно.
Если бы слово было вещью, то «нестабильно» стало бы короной Тёмной Госпожи. Слишком тяжелой, с какими-то округлыми, тупо давящими выступами, с нелепыми бренчащими подвесками, начинающими нервно дрожать от малейшего движения воздуха или тела, сползающей, некрасивой, неловкой, ненужной, не… Стабильной.

Такхизис поводит обнаженными плечами, и на них скрежещет проступающая сквозь слоистую, словно слюда, кожу чешуя. После дружеского визита Маджере такое происходит все чаще – чуть отвлекись от ощущения себя собой, и из двух прекрасных тел рождается гадкая химера. Она потеряла тогда – в тот день? – что-то важное, словно бы стала слабее, разрежённее, будто в том же объеме тела силы и Силы стало меньше, и она, дремавшая прежде спокойно, взбунтовалась и взвихрилась, как песок под ветром, стремясь освоить новый объем - горячий-горячий песок под тяжелыми лапами – и это явно не просто так: проклятый маг, как это было у него заведено, нарушил верный ход, ведший к Её могуществу - пропитанный желчью, и золотистые искры где-то между когтей, и переломленное, острое впивается в нежную кожу – и нарушил структуру аркала-Бездны. Это может сыграть на руку…- и на губах трескается в сладкой улыбке железисто-острое, и расцветает теплым, грохочущим, металлическим запахом…

Она устало приоткрывает искристые глаза с вытянутыми в нитку зрачками – и видит зов. То, что раньше кристально-льдисто-алмазно-прозрачно сияло, теперь светится раскаленным металлом. Горячее, свежее, пластичное, послушное, покорное, сломленное и сломанное, пожертвованное, готовое. Не звучит новых слов, истекают лишь слезы – блескучие стекляшки, мелкие, бесславно теряющиеся где-то в пухлых наплывах трепещущей у Её ног тени, и она, скучающе скривив губы, подцепляет раскаленный ком из слов, желаний и энергии – девчонка, Крисания, молодая жрица-не-жрица, неверная, но пресветлая, с таким потенциалом, восхитительным, бездарно растраченным на талантливого, но дурного мага, опять будет просить для него – за него? – обещая взамен себя и тысячи таких же, и в итоге лишь строящая воздушные замки. Она может желать сотворить – что угодно! Как угодно! Презрительно раздуваются тонкие ноздри…
…Тонкие ноздри раздуваются и торжествующе трепещут, вбирая холодный и влажный воздух, запах мокрого камня, железа, хвои, озона, и призрачное тело – отражение-тень, бесплотное, едва ли имеющее очевидную форму – лихорадочно напрягается, изгибается сладострастно, разбивается на десятки-десятки-десятки пылинок, когда сквозь него проносится груда железа и стекла, и вновь собирается, когда зов оказывается слишком близко.

Это так непривычно - не чувствовать боли.
Так тихо, так странно, некуда больше спешить.
Все клетки заполнил неистовый холод, потусторонний, непостижимый.

Крисания почти одна здесь. Угольные волосы унылой волной прилипли к щеке, на лбу блестит болезненная испарина, и медово-свинцовые щупальца тьмы ласково льнут к солёной влаге.
Тени рвано дрожат и пляшут, длинные лампы где-то высоко, едва видно, неохотно гаснут, пронзительно гудя и сердито сияя сиреневато-серым, до жути привычным тусклым светом. Такхизис не чувствует здесь привычной силы, привычной власти, и где-то на границе восприятия всё ещё маячат искорёженные границы привычного плана, зачарованные, а потому отвратительно притягательные, а здесь все слишком плотное, и призрачной Госпоже словно бы недостаточно тела, чтобы уложиться в его правила, и от Её вибрирующей ярости воздух словно бы сам рождает рык, и самая банальная, такая же избыточная темнота стягивается к ней, дополняя, достраивая, и сквозь заплаты теневого кадавра сукровицей сочится сиропная Сила.
Крисания не может не заметить.

+2

14

Когда-нибудь мы вспомним это,
И не поверится самим,
А нынче нам нужна одна победа,
Одна на всех. Мы за ценой не постоим.

Электричка тащится сквозь сентябрьский вечер, а за ней тянется... тень. Не ее собственная - чужая, слишком четко различимая, слишком необычная, слишком живая.
Тень высовывает кудрявые отростки из-под вагона, пухлыми клубками сворачивается под сиденьями, зовет и уклоняется, манит и отступает, будто приглашает идти за собой - дальше, дальше. И Крисания бы пошла, правда уже пошла - чего терять-то; да куда идти? Тьма прямой дороги не показывает. Но не оставляет ее ощущение, липкое и назойливое: сегодня что-то будет. Случится что-то. То, чего не было до сих пор. Мир, - или ее собственный мир, может быть, - стоит накануне, на грани чего-то большого. Небывалого. Страшного.
Слишком уж настойчиво клубится тень.
Хочется отодвинуться, отступить...
(бежать отсюда хочется!)
...но Крисания наоборот упрямо придвигается, ждет, и зовет ее к себе. Продолжает то, что начала.

Рык раздается настолько явно, слышимо и материально, что думает сначала на мгновение: в вагоне собака или еще что-то в этом роде. А потом... Потом она понимает.
Больше понимает, чем хотела бы. И раньше, чем качнуться к Темной Госпоже, открывая совсем уже весь ум и все сердце, она цепенеет внутри не от страха даже, это не то слово - от ужаса. Перед ней, богиней Тьмы? Может быть; но другое, о другом, осознание-вспышка, страшнее.
"Какого хрена ты натворил?!"
"Какого же?! Хрена?! Ты?! Натворил?! И что нам - теперь?! - с тобой делать?!"
Она резко встает и делает шаг - впервые физически - туда, где уже в этом мире, осязаемо и зримо, клубится всебесцветная Тьма. Если так... Если так, то сегодня действительно решится все!
- Моя Темная Госпожа! - Вслух, не скрываясь, потому что повседневности в голове нет сейчас - куда там. Вагон пуст, впрочем. Еще когда все это началось, редкие пассажиры как-то потихоньку вышли или перешли в другие вагоны; они не видели, но им было тут неуютно. - Владычица, - Крисания опускается на колени, решительным, быстрым движением. - Ты пришла.

..."Моя Темная Госпожа". И это она, Крисания, говорит. Она стоит перед Такхизис на коленях. Не верится. Дико. Невозможно. Не должно быть так. Пусть в этой жизни не дочь Паладайна, но ведь порядочный, неплохой, казалось бы, человек. А впрочем - цена не то, чтобы невысока. Высока... И приемлема.
А идти - так до конца. Медленно продолжает, взвешивая каждое слово, чтобы звучать твердо и убедительно. Раз уж говорить это, то убедительно. Ей даже спокойно почему-то - а чего уже нервничать, последнюю черту перейдя?
Она уже говорила все это, но сейчас вслух, все сразу, сейчас - по-другому, будто подводя итог. Будто проговаривая последнюю версию соглашения.

- Я готова служить тебе, Владычица. Я готова нести твое слово и дело в этот мир. Я готова стать твоей - здесь и после навсегда, в Бездне. Я твоя - если ты дашь мне стать жрицей.
(и лучше сегодня, потому что какого же хрена ты натворил, Маджере?!)
- ...и если будет так, - а может ли она ставить такие условия? Ей, богине? Но она дорого платит, очень дорого, собой и даже другими, и если бессмысленно, тогда зачем? - если будет не поздно, то я... в твоей воле, Владычица.
"В твоей воле". Больше сказать уже невозможно, пожалуй. Больше невозможно, а меньше... меньше будет мало.
Таких клятв вагон этой электрички еще точно не слышал. А Крисании лишь остается ждать ответа от Темной Госпожи, ждать ее шага. Ее... приказов.
Близко-близко, осязаемо-осязаемо клубится живая Тьма. Руку протяни... она и протягивает, не вставая с колен, касаясь.

+1

15

Бледнеет лик скорбящей лунной девы,
Надежды нитей сеть так призрачно легка.
Но твой рассвет последний идеален,
А потому печаль моя сладка.

Стремительное движение дальше, дальше от Врат и бреши в них мучительным склизким комом ворочается в подвзошье. Что там, у цели? Сможет ли она контролировать пусть даже столь мерзкое своё воплощение? Вокруг расстилается спокойный – покойный – ночной мир. Лес (недавно лес; только что вот мелькали покореженные временем и скоростью домики), пробитый стрелой колеи, как-то бедно, уныло живет. Небо – вроде бы ясное, то все равно тусклое – неприветливо щерится искусанными облаками. Под землей – на километры – гудит…
Такхизис запрещает себе распыляться. Новое, интересное – вечная слабость – ничто перед предложенным.

Повинуясь, Тьма плещет в стороны, жидкой тушью стекает из стекол и из-под ламп, сплетается с узлы, ловящие само бытие (здесь – возможно; весь мир – мутный и привиденчатый, как жаркий сон больного) в хитрую ловушку. Реальность неохотно, со скрипом, почти слышным даже девчонкиному уху, подчиняется – и начинает застывать. Медленно обращается в густую смолу бледный, редкий туман, застывает гул и грохот железной махины, силуэты за стеклом – и в стекле – замирают. Невидимое движение звезд – высоких, редких, неярких, припыленных близким городом – тоже замедляется; весь шарик планеты покоряется когтистым рукам.

Смоляная макушка стеклянно блестит в выровнявшемся, холодном, мерцающем свете. Дрожит протянутая ладонь – бледная, с темными ногтями и сеточкой промерзших сосудов. Давит, давит в себе рвущийся на свободу, на праведную войну свет, с усилием склоняет голову, шуршит песком, переступая на коленях – и тянется, хватается за последнюю (а была ли первая?) надежду, уже без лишнего всхлипа и лишней слезы.
И голос не срывается и не сочится пафосной патокой, как когда-то. Крисания принимает Её в себе, не позволяет клокочущему страху излиться ядовитым семенем.
- Я в твоей воле, Владычица – и правда отдает себя. Такхизис хмыкает, словно не доверяя квазителу, и разлепляет липкие, липово-медовые, тяжелые губы. Говорит что-то – смеется над ней, кажется, над тем, как жрица (бывшая?) предлагает себя верному врагу. Госпожа хохочет; звук – на границе слышимости, глухой и вбуравливающийся в мозг – навеки застревает в железе и… Странном, похожем на смолу цвета солнечного снисхождения – величественно ступает навстречу упертой девчонке. Тени плещут – ром и ежевичный сок, в страшном сне сочетание не привидится лишь потому, что оно и вправду тут – теплое, как прокариотический бульон, мерзкое, с неуловимым душком… Чего-то. Мерзкого, неуместного, нежеланного, нестабильного.
Владычица лениво проскальзывает горячими, острыми пальцами по впалой щеке. В реальности жрица еще более плоха, чем виделось в её сне – действительно, одни глаза, влажно облепляющие хрупкую шейку волосы да с полкило локтей, коленок и позвонков. Где-то между ними – в карманном измерении, что ли? – почти драконьи когти путаются. Они еще достаточно призрачны, чтобы не отсечь у корня густые пряди, но в достаточной степени материальны, чтобы потянуть, запрокинуть голову, ища отстраненный – не стальной, плебейски-серый уже – взгляд.
- Глупая, смелая девчонка, - нежно, матерински, зовя к теплу, которое есть только у Неё – правда-правда, только лишь здесь, за бортом, за решеткой, за гранью привычного, - Глупая девчонка со сладким сердцем.

Остановись же, время, будь неспешно!
Как мне, скажи, твой быстрый ход унять?
Я не боюсь позора пораженья,
Мне слишком скоро станет нечего терять.

Такхизис тянет жертву (жертву ли?), зарывается драконьи широким носом в сгиб шеи, к колючей и шуршащей куртке. Смеется тихо, с одной только лишь её ясной шутки, и второй почти-уже-лапой перехватывает птичье плечо:
- Ты так зовешь! Ты так бездарно растрачиваешь свой талант! – и за полмгновения оказывается уже за спиной, и вместо пальцев куда-то в основание черепа упираются уже упругие, мягкие губы. Голос – приглушенный, с шипением и урчанием, сладкий и тягучий, льется в уши, парализует незаметно, очаровывает, а руки скользят, скользят, пока не остается и единого сантиметра пока еще одежды, не тронутого вожделеющей тьмой, - Ты и вправду могла бы совершить многое, став моей, - задумчиво, почти капризно, и даже вездесущие прикосновения чуть замедляются, а время – ускоряется, наоборот.

+2

16

Смех Владычицы течет как мед, как смола, застывает... Застывает реальность, замирает, обтекая сладким ягодным соком с густым и душным запахом, останавливается, уже не похожая ни на позднюю электричку до Питера, ни вообще на что-то, чему в этом мире могло бы быть название. То, что теперь вокруг, принадлежит уже Богине Тьмы, которая сейчас делает шаг вперед.
К ней. К Крисании.
"Пусть будет так", - это не столько внутреннее согласие, сколько открытое и прямое... принятие. И когти Темной Госпожи пока почти по-матерински, пока еще почти нежно касаются головы, берут за волосы, поднимая голову, заставляя смотреть ей - в глаза. Что можно увидеть в глазах Такхизис, и кто решится в них заглянуть?
- Глупая, смелая девчонка, - голос как ее же когти, он нежный и теплый, обволакивающий... только согреться в нем нельзя, можно прилипнуть навеки, как мушка к меду в жаркий день, и задыхаться в сладкой обволакивающей липкости - вечность. И Владычица будто зовет свою будущую жрицу за собой, в эту вечность густую, сладкую и плотно-теплую. - Глупая девчонка со сладким сердцем.
А и пусть так!
Пусть глупая, пусть смелая, и пусть ее сердце застынет той же душной сладостью, в которую оплавился привычный ей мир. Крисания улыбается на миг, - почти нахально и открыто, - и широко раскрыв глаза, смотрит все-таки прямо в лицо Темной богине, а сердце (пока еще) бьется сильно, быстро и горячо. Решение принято, все шаги сделаны, и терять ей нечего. Ничья жрица слишком бессильна; у жрицы Такхизис - есть шанс!
Что ты умеешь? Ждать да молиться,
О том, чтобы завтра не стало страшней?
Люди по домам прячут добрые лица
Опасаясь своих же теней.

И рука, или, может быть, уже лапа драконья, попробуй разбери, подтягивающая ее к себе, не пугает. Точнее, как... Пугает, конечно, но не лишает воли, а дрожь внутри - уже не только от ужаса перед Тьмой, но и от ожидания. То, чего Крисания хотела, она добьется, скоро! Вот-вот, руку протяни!
Хочешь и счастья и радости в жизни,
Хочешь сражаться с открытой спиной?
Страх твой - всего лишь полуночный призрак.
Идём за мной!

Именно с открытой спиной и ведет свой бой непонятно чья жрица, она не рассчитывает на прикрытие, потому что, да, пусть Маджере совершил что-то невероятное, и в его силе она не сомневается, и ей страшно думать, что же это было. На какие великие поступки он пошел. Но с... тем, что есть, он сделать ничего не может, и вот это признавал вслух. Так и что тут поделаешь?!
Только и можно, дрожа внутри от нетерпеливого ожидания, податься вперед (именно вперед, потому что очень-очень хочется отшатнуться назад), когда Владычица касается носом ее шеи так, как дозволено лишь магу.
- Ты так зовешь! Ты так бездарно растрачиваешь свой талант!
Крисания только коротко мотает головой, сейчас, в такой близости от Такхизис, говорить она просто не может. Перехватывает дыхание и течет по горлу липкая сладость, ни слова сказать не получается, или все же...
- Ты и вправду могла бы совершить многое, став моей, - руки (когти?) скользят по одежде, скользят совсем недвусмысленно, приглашением. Можно ли отказаться от приглашения Госпожи, вопрос отдельный, да Таринская и не думает отказываться.
- Я... стану... твоей, - все же выговаривает жрица, в который раз-то за эти ночи продираясь через невозможность.
И снова улыбается, касаясь когтей Госпожи.
Так вот, что ей надо. Ну конечно! Вот что она еще не забрала! Наверное, только этой платы Крисания пока и не отдала. А простит ли ей Рейстлин? Да... Да что там! Великие боги, "простит он ее или нет", это довольно идиотский вопрос в настоящий момент! Какая разница, если идет жрица на этот шаг сейчас по любви... да-да, по любви, по искренней, светлой и чистой любви к нему, к магу, и только.
Да и если уже душу продала, если тело отдает живое в Бездну, стоит Такхизис лишь пожелать этого, то стоит ли внимания какая-то (дикая... невозможная... страшная до тошноты... выкинуть из головы эти ненужные мысли!), просто какая-то мелочь!
- Я стану твоей, - с каждым словом все легче, сладкий душный вкус подтухших ягод и рома никуда не делся, просто Крисания будто с ним свыкалась понемногу. - Но, владычица Такхизис, жизнь Рейстлина Маджере будет его!
Чтобы ему не пришлось сперва - через все, Крисанией прочитанное, а потом, в итоге - к ней, Такхизис, которая "второго шанса не упустит" (сам говорил!), Таринская может все. Так-то, уже второй раз.
Когти Всебесцветной Тьмы скользят по бокам, касаются спины, переходят вперед, ползут по животу и ложатся на грудь... А руки Крисании на ее руках, а потом она легко сбрасывает куртку, и еще полшага вперед делает.
Все я могу
Ради моей любви...

Продолжая улыбаться, потому что в такой ситуации, когда страшно и невозможно настолько, лишь улыбаться и остается, жрица медленно перемещается руками по уже почти материальной, почти настоящей фигуре богини. Что тут, впрочем, настоящее? А что нет? Крисания не знает насчет окружающего, но знает другое - настоящая - она, и настоящий - маг. Который (снова думает, не идет это из головы) что-то еще и натворил, тоже по-настоящему, да! Так и она сейчас ради него творит не меньшее безумие.
Легко и естественно (а что внутри все выворачивается от этого, так никто ведь не видит...) стянута через голову водолазка, и Крисания смотрит на Владычицу.
(закрыться бы хоть чем-нибудь, уйти... куда там уйти, сбежать отсюда подальше! нельзя)
- Я стану твоей во всем, госпожа Такхизис, - и руки снова не торопясь двигаются к Тьме... по Тьме. - Только Владычица, времени у меня и правда нет. Я согласилась на твои условия, на все твои условия. Дай мне возможность один раз побыть проводником твоей силы, и забирай.
Голос жрицы твердый и чуть звенит, потому что скрыть волнение полностью не удается. Голос Госпожи тягучий, сладкий и чарующий. Она красива... безумно красива, и хотя ни Крисания, ни Кристина ни разу в жизни не интересовались женщинами в таком плане, но не признать чар Всебесцветной нельзя, засасывает с урчанием болото из ежевичного сока. Крис отлично понимает, чем они обернутся, ее чары, но только стягивает резинку с волос, нацепив ее на руку, как браслет... а потом останавливается. Смотрит прямо, и спрашивает спокойным, ровным голосом (и никого не должно волновать, как он ей дался).
- Ты дашь мне силу жрицы? Когда?
Задавать вопрос так прямо, может быть, самоубийство, но время летит столь быстро, что Крисании уже точно надо это знать наверняка. Надо знать сейчас.
И вот она стоит и смотрит уже и правда в глаза Такхизис в ожидании теперь окончательного ответа, а янтарно-темным, теплым и мутным плывет вокруг неведомый и непонятный простым людям мир. И вся твердость, вся сила Крисании сейчас - на каком-то даже не последнем пределе, а за ним, потому что ведь не кто-то рядом с ней, а ни много ни мало богиня. Темное Божество. И больше всего хочется даже не свернуться на краю Бездны, а уже оплавиться вместе с окружающим, и не чувствовать на себе рук Владычицы, очень-очень ясно еще и понимая, чем обернется это потом, не слышать ни ее взгляда, ни голоса, не ощущать Тьмы вокруг и внутри себя...
Да вот не дождутся!

Отредактировано Crysania Tarinius (Сб, 24 Фев 2018 22:55:46)

+2

17

Кто-то за кадром неспешно меняет
небесные слайды, следит ежечасно
Приходит момент, когда ты понимаешь,
Что всё не напрасно…

Туман, соль и мускус. Страх натянут тетивой вдоль позвоночника, и волоконца её разъедает время, и что станет с плечами лука, когда она наконец лопнет – одной Такхизис видано.
Звонкая лунная струна. Ртутные, влажные капли – взгляды сплелись в тугой клубок, и что в его центре – одной Такхизис видано.
Обманчиво-шершавый мрамор. Теплая кожа под чуткими пальцами. Где тоньше всего она, где касание вызовет болезненную дрожь – одной Такхизис видано.

Такхизис отстраненно думает, что уж этого-то ей видать не доводилось, наблюдая за отправившейся в какое-то студенисто-прозрачное небытие облегающей туникой. Жрица охотно (слишком охотно! Едва ли она слаба настолько, чтобы поддаться первому же дыханию Владычицы) вступает в очерченный тьмой круг, за пределами которого – ничего, а внутри – двое. И окно.
Темное стекло с зациклившимися картинками.

И меркнет диск Луны
Уняв как кровь свеченье,
Так радость одного –
Другого отреченье.

- Твой голос журчит подобно свежей крови, стекающей по ступеням храма, - шепчет Госпожа, властно притягивая полуобнаженную жрицу нежной спинкой к чешуйчатому доспеху, - Жаль только, что ты говоришь им такие глупые вещи.
Девчонкино – нет, женское – тело в Её руках стынет судорогой: хочет отстранится, не может, сама себе не разрешает. Такхизис нежно, воркующе смеётся, теснее притискивая гибкий стан к точеным пластинам, и от её смеха взлетает тонкий пушок возле уха. Она немедля бросается исследовать нежную раковину, и бархатистую солоноватую кожу вокруг, край напряженной, искусственной улыбки, тонкую темную бровь, и рук словно не две (даже одна, вторая все не дает отстраниться от леденящего хребет нагрудника), а минимум с десяток – за солнечное мгновение жрица лишается остатков покровов, и беспокойные жгучие руки шарят по мягким округлостям без препятствий.

Молодая женщина покорно проминается под жадными касаниями, подставляя пальцам тело, как минутой ранее взору, и Госпожа разочаровывается – она-то ждала от дочери Паладайна хоть какой-то заботы о девичьей чести – не той, которой лишаются на ложе в безмозглые годы, а о духовной. Впрочем, усмехается Владычица, сегодня её не достанется ни одной.
Она отступает – на полшага, на шаг – укладывая горячую голову Крисании на своё плечо.
- Условия, - мурчит, тянет звуки Искусительница, - как же нравится тебе это слово. Попробуй, на что согласилась, - слова еще только формируются, готовятся прозвучать, а рассинхронизированные губы прижимаются к другим – обветренным, безвольным, лихорадочным. Каждая точка, где тела соприкасаются (Такхизис постаралась, чтобы их стало немало), словно электрод тянет к себе стекающий с уст заряд мерцающей, дрожащей жреческой магии.
Розы вьются на мраморе.
Тьма струится, врывается в каждый уголок души, искореняя свет как само явление – изничножить, выжечь, испарить, сделать невозможным на уровне первоначальной материи – но все равно не может пропитать до конца жреческую душу. Такхизис чует, как протекает магия, чует, что любой другой на месте Жрицы уже давно бы наизнанку вывернулся, пытаясь избавиться от излишков, а она!

У неё все еще теплится в сердце блик волшебного света, отброшенного туда когда-то шаром из посоха мага.

О Золото и Ртуть
В одном горниле,
Любовь, свобода, путь...
Да только или–или.

Такхизис швыряет жертву на пол, с наслаждением улавливая тонкие изменения в ауре – в Её круге энергия уже стабильна, насколько она вообще может быть стабильной здесь – и почти видит, как наливаются болью, напряжением ссадины на острых коленках. Запаха нет, а жаль – как сладко было бы вдохнуть давно знакомый аромат пресыщеной светом крови, напоенной беспомощностью, вкусить эту власть – над податливой, трепещущей жертвой, ощутить в огненную волну предвкушения смерти давнего противника!.. Магия, страсть, вожделение выплескиваются в пространство сияющими многоцветными сполохами. Окруженная ими, словно солнечной короной в затмение, Владычица-Искусительница возвышается над коленопреклоненной жрицей, концентрируя наконец-то живую мощь.

- Моя жрица не может быть столь податливой, - насмешливо кривит губы богиня, - а ты волочишься за каждым, кто красиво говорит, как крысиный хвост за пасюком. Даже твой любимый Маджере – уж на что пытался повторить судьбу моего братца, но все равно прожил свою жизнь! – Такхизис опускает лицо, чтобы глядеть в глаза Крисании, - Ты не понимаешь? Ты хочешь украсть его жизнь! Он выбрал свой путь и идет по нему, и достигнет, чего желает, ты лишь ступень для него! - Владычица роняет тяжелую жемчужину горького, шоколадного смешка, - А ты раз за разом согласно подставляешь спину его сапогу.
Когтистая ладонь – с красивыми, сияющими жизнью чешуями – поднимает лицо Крисании за подбородок. В нежную кожу впиваются краешки чешуек, но ни одна не обращает на это внимания. Владычица глядит в опустевшие серые глаза, надеясь увидеть хоть отблеск – разума, понимания, души, - но в них пусто. Та пустота, которую сама она так старательно взращивала, ночь за ночью даруя бывшей жрице до костей пробирающие сновидения, та слепящая пустота, что поселилась в этих же глазах бессчетное число мгновений назад, далеко в Бездне. Крисания видит, но не может (больше? Все еще?) узреть.

- Страшный урок забывают всегда, - слова повисают во вновь загустевшем, медовом воздухе, и небрежно отброшенное тело молодой женщины словно в них путается. Безвольно виснут руки, и фарфорово сияющая в неверном лиловом свете кожа кажется иссеченной трещинами.

Мрамор разбился.

+2

18

А что мне надо, да просто свет в оконце,
А что мне снится, что кончилась война...

Ее прижимают, ее лижут, ее бросают на землю - все равно. Крисания давно шагнула за тот порог, где все равно; она отдала столько, сколько может отдать человек. И больше. Ей бы только сделать то, что должна, а потом пусть будет, что будет. А все же, так хочется просто пожить!
Нельзя. Вредно и глупо теперь об этом думать.
...просто пожить с Маджере.
Эта картина перед внутренним взглядом помогает не сломаться до конца даже сейчас. Тьма, липкая, осязаемая - Тьма-отчаяние, Тьма-безнадежность, - облепляет сердце, как колеса машины жидкая грязь ранней весной. Холодная Тьма, мокрая какая-то, способная испачкать не только ее, но и любого, кто окажется рядом... Да только все равно, так отчаянно хочется, чтобы он... чтобы они оба были счастливыми! И чтобы - какой бред приходит в голову на краю - чтобы "доброе утро, Рейст, пора вставать, опоздаешь на работу, пойду варить кофе".
Глупо. Тьма пронизывает сердце все крепче, все основательней, и Крисания понимает, что придется распрощаться и с этими мечтами... Пусть!
Она открывается Темной Госпоже, как открылась уже физически, распахивает душу. Широко, приглашающе. Ну, что же тебе еще надо, Владычица Такхизис? Что?! Магия жреческая, сила, именем богини возможная, все это рядом, совсем рядом, близко. Все-еще-не-жрица сжимает зубы так, что становится больно. Ну же, Госпожа! Бери! Я нужна тебе, ты нужна мне. Ведь это так просто... Все так просто!
"Попробуй, на что согласилась"? Да знает Крисания, знает, что согласилась на много худшее, но все равно. Владычице, бессмертной, стоящей куда выше, над людьми, этого "все равно" - все равно не понять.
А все-таки на коленях, перед ней, уже совсем-совсем реальной... так отчаянно хочется жить. Но жить магу - этого хочется больше. Женщина склоняет голову.

- Моя жрица не может быть столь податливой, - звучит, насмешливый, голос Богини Тьмы.
"Что?.." - верить не решается, принять эти слова не может. Просто невозможно... Нет же...
А Такхизис все говорит и говорит, - мол, Маджере-то жил своей жизнью, почему-то в прошедшем времени, в отличие от нее; мол, Крисания хочет помешать ему жить этой самой своей жизнью, и еще вот это:
- ...ты лишь ступень для него! А ты раз за разом согласно подставляешь спину его сапогу.
Таринская слушает и не слышит, придавленная осознанием простым и ясным. Темная Госпожа поиграла с ней и предала. Неважно, было ли это результатом некоего страшного поступка Рейстлина, или, может быть, просто потому, что истинная Тьма - она иначе не может. Неважно. Важно лишь одно. Не быть ей жрицей. Ни светлой, ни темной. Никакой.
А значит, и выхода нет.
- Страшный урок забывают всегда, - густым сиропом в уши, застывающим, как... воск печати. А на печати, - думает женщина, и засмеялась бы над нелепостью своих мыслей, если бы могла, - штамп "отказать".
Нет выхода. Нет больше никакого выхода.
Крисания не замечает даже, как Такхизис отбрасывает ее в сторону.
Стараться не стану -
Ничем не наполнит
Пустая молитва пустые глаза.

Пусто. Пусто внутри, пусто снаружи, пусто в глазах, и нет больше сил думать и взывать, нет сил надеяться. Мрамор не разбился - он рассыпался, запорошив кожу, глаза и душу серой пылью. Даже когда разбивается белоснежный мрамор, то пыль получается - серая.
Пусто.

Сколько лежит без движения Таринская, она не знает. А потом медленно поднимается, отряхивая с рук не мраморную крошку - обычную асфальтовую пыль какой-то улочки посреди питерской промзоны. Во рту - сладковато-тягучий привкус, в голове эхом - голос Такхизис, а в душе...
- Как я тебя ненавижу, - медленно произносит Крисания, пробуя эти слова на вкус. - Как я ненавижу... тебя.
Темная Владычица предала ее. Что ж. Глотая слезы, резко вытирая рукавом покрасневший нос, Крисания обещает себе: никому больше не позволит она предать себя. И никому не простит этого.
- Ненавижу, - зло выплевывает она, поднимается и шагает в сторону вокзала.
Это вы научили меня выживать,
Гнать лося по лесам, голосить на луну,
И теперь, когда некуда дальше бежать,
Я вам объявляю войну.

Отредактировано Crysania Tarinius (Вт, 17 Апр 2018 06:57:29)

+2


Вы здесь » crossfeeling » FAHRENHEIT 451 » Разбивается мрамор